Фото: Musee d’Etat des Beaux‐Arts Pouchkine, Moscou

Щукин без Морозова
Анна Толстова о коммунальной судьбе коллекции Щукина

12.08.2016

Одним из инициаторов проекта « Шедевры нового искусства. Собрание И.С. Щукина » стал внук коллекционера Андре-Марк Делок-Фурко, долгое время пытавшийся судиться с Россией из-за национализированного собрания деда, но позднее смирившийся с невозможностью реституции. Выставка сенсационна: впервые за последние 90 лет коллекция Щукина будет выставлена как отдельное целое.

Казалось бы, устойчивое словосочетание « Щукин и Морозов » вошло в русский язык так же прочно, как « Ильф и Петров » или « Комар и Меламид », словно бы Сергей Щукин (1854-1936) и Иван Морозов (1871-1921) вместе составляли какую-то творческую единицу. Меж тем лексическая единица « Щукин и Морозов » возникла сравнительно недавно, на волне косметической реставрации « России, которую мы потеряли ». В 1993-1994 годах вначале в Эссене, в Музее Фолькванг, а затем в Москве и Петербурге, в ГМИИ имени Пушкина и Эрмитаже, поделивших (позднее, правда, выяснится, что все же не поделивших) друг с другом две великие московское коллекции, прошла выставка « Морозов и Щукин — русские коллекционеры », вернувшая в историю отечественного искусства столь важные для нее имена. В 1970-е имена эти вообще не встречались в музейных буклетах и путеводителях (скупые сведения имелись только в научных каталогах), в 1980-е о них вспоминали чаще, но в полный голос заговорили только в 1990-е. Тогда-то и выяснились печальные подробности истории обоих собраний в советское время.

Личная судьба Щукина оказалась чуть менее несчастливой, чем судьба Морозова, не вынесшего расставания со своими картинами и умершего вскоре после отъезда за границу. Сбежав из России во Францию с семьей накануне специального декрета о национализации его сокровищ от 5 ноября 1918 года (эту коллекцию как особо ценную национализировали в первую очередь, с формулировкой « имеет общегосударственное значение в деле народного просвещения »), Щукин не бедствовал и даже смог приобрести несколько полотен Рауля Дюфи, которого проглядел до войны. Но оставшееся в Москве собрание, вскоре сделавшееся частью Государственного музея нового западного искусства (ГМНЗИ), просуществовало в неприкосновенности в родных стенах всего десять лет. Щукинский особняк в Большом Знаменском переулке приглянулся военному ведомству, и в 1928 году помещение пришлось очистить — было решено соединить обе коллекции, составлявшие основу и славу ГМНЗИ, в морозовском особняке на Пречистенке. Но поскольку сравнительно небольшое здание физически не могло вместить такую огромную экспозицию, кое-что еще в 1930-е отправили в Эрмитаж, в том числе ключевые для собрания Щукина вещи — « Разговор » Анри Матисса, « Портрет Солера » и « Дриаду » Пабло Пикассо. Далее последовал период гонений на модернизм и фактическое закрытие ГМНЗИ, окончательно расформированного в 1948-м, когда Академия художеств СССР вселилась в особняк на Пречистенке, полюбившийся ее президенту, всесильному Александру Герасимову. Фонды ГМНЗИ разделили между Эрмитажем и ГМИИ имени Пушкина — разумеется, о какой бы то ни было целостности коллекций речи при дележе быть не могло.

Анри Матисс. «Красная комната», 1908 год
Фото: Succession H. Matisse / Musee d’Etat de l’Ermitage, Saint-Petersbourg

После эпохальной выставки 1993-1994 годов Эрмитаж, где при разделе оказались лучшие вещи Щукина и Морозова, и ГМИИ, где таковых не оказалось, вконец рассорились. В воздухе носились идеи новых музейных переделов, кто-то требовал репатриировать коллекции в столицу, кто-то — поделить все еще раз, чтобы в Петербурге образовался музей Щукина, а в Москве — Морозова, или наоборот, раз уж превратить в музеи особняки собирателей, оккупированные Министерством обороны и Академией художеств, не представляется возможным. Дело дошло до того, что музейное сотрудничество практически прекратилось: выставку к 150-летию Щукина, отмечавшемуся в 2004 году, ГМИИ готовил в гордом одиночестве — без участия Эрмитажа, и надо ли говорить, что она получилась, так сказать, половинчатой. Отношения стали налаживаться лишь в последние годы — сейчас оба музея работают над проектом виртуального воссоздания ГМНЗИ.

В середине 1990-х в ГМИИ все настойчивее говорили о том, что московские коллекции неплохо было бы вернуть в Москву,— тем более что в Эрмитаже в те же годы обнаружилась целая партия превосходных работ импрессионистов и постимпрессионистов, « неведомые шедевры » из частных коллекций крупных немецких промышленников и финансистов Отто Герстенберга, Отто Кребса и Бернхарда Келлера, привезенные в СССР в качестве трофеев. В Эрмитаже тогда отвечали, что раз уж речь идет о восстановлении целостности собраний, то неплохо было бы в обмен вернуть эрмитажных старых мастеров из ГМИИ в Петербург, ведь в годы сталинского музейного строительства императорскую картинную галерею так же резали по живому, вплоть до того, что разлучали парные картины, отсылая « половинки » Пуссенов и Каналетто в Москву. И напоминали, что первыми московские коллекции отважились выставить именно в Ленинграде.

Это правда. В начале 1960-х по инициативе заведующей отделом западноевропейской живописи Эрмитажа, любимой ученицы Николая Пунина Антонины Изергиной открылось то, что потом стали звать запросто « третий этаж Зимнего дворца »,— постоянная экспозиция импрессионистов, постимпрессионистов, Матисса и Пикассо. В январе 1963-го зрительский ажиотаж привел в Эрмитаж высокую московскую комиссию Академии художеств СССР в составе Владимира Серова, Евгения Вучетича, Матвея Манизера, Михаила Аникушина, Дементия Шмаринова (в неофициальных художественных кругах его звали не иначе как Кошмаринов) и других монстров соцреализма с целью запретить и наказать. Изергина, чьими стараниями в Эрмитаж как раз и попали самые радикальные произведения при разделе ГМНЗИ в 1948-м, мужественно парировала глубокомысленные аргументы академиков вроде « Такие художники, как Матисс, выражают полный маразм современного Запада » и отстояла постоянную выставку.

Анри Руссо. «Нападение тигра на буйвола», 1908–1909 годы
Фото: Musée d’Etat de l’Ermitage, Saint‐Petersbourg

С известной натяжкой можно даже утверждать, что борьба двух музейных гигантов за наследство Щукина и Морозова, осложненная претензиями непосредственных наследников коллекционеров, которые, в частности, угрожали арестом вывозившимся на зарубежные выставки картинам, поспособствовала расширению и модернизации Эрмитажа и ГМИИ. ГМИИ возмущался, что в Эрмитаже некуда повесить крупноразмерные работы Мориса Дени и Пьера Боннара,— Эрмитаж бросался ремонтировать залы Главного штаба, чтобы выставить огромные декоративные панно, заказанные Дени и Боннару Морозовым, так отчасти и родилась концепция Главного штаба как музея модернизма и современного искусства. Тем временем и ГМИИ отделил щукинско-морозовские собрания от слепков, открыв специальную Галерею искусства стран Европы и Америки XIX-XX веков во флигеле голицынской усадьбы, где ранее помещался Музей личных коллекций. Более того, концепция будущего « Музейного городка » ГМИИ предполагает, что главный корпус усадьбы Голицыных — после реконструкции по проекту Юрия Аввакумова — превратится в особую Галерею искусства импрессионистов и постимпрессионистов. Можно не сомневаться, что в светлых и просторных аввакумовских залах им будет лучше, чем на нынешней темной и тесной экспозиции. Но собрание Щукина будет скорее всего по-прежнему перемешано с собранием Морозова — ведь, в отличие от американских, отечественные музеи обычно не снисходят до уважения к памяти коллекционера, и гмиишный Музей личных коллекций был редким исключением. Эрмитаж, например, открыл в залах Главного штаба целую « Галерею памяти Щукина и братьев Морозовых », но развесил работы не по собраниям, а как принято в музее — по хронологии и мастерам. Так что в зале Поля Сезанна, например, Щукин и Морозов встречаются со своими немецкими товарищами по несчастью Кребсом и Келлером, жертвы национализации — с жертвами трофейных комиссий. Вряд ли это то, о чем мечтал более чем добросовестный приобретатель Щукин, всегда честно плативший по счетам, когда после Февральской революции 1917-го соглашался « предоставить в общественную собственность свое всемирно прославившееся собрание » — на правах отдельной галереи.

Словом, парижская выставка « Иконы модернизма. Собрание Щукина », наконец-то отделяющая великого коллекционера от соперников и непрошеных коллег,— большое событие. И конечно, Сергей Щукин предстанет на ней во всем блеске своего независимого — он, в отличие от Ивана Морозова, советов у Валентина Серова или Мориса Дени не просил, действовал самостоятельно, на собственный страх и риск,— и авангардного вкуса. Купивший « Танец » и « Музыку » Матисса под дружное улюлюканье недалеких любителей изящного — Александр Бенуа назовет эту покупку подвигом. Оценивший Пикассо чуть ли не одновременно с Гертрудой Стайн. Открывший свой дом — этакое окно в революционно-артистический Париж — молодым художникам. Неслучайно на выставке, кроме 130 лучших работ щукинской коллекции, будет русский авангард, в воспитании которого Щукин сыграл кардинальную роль. Но, к сожалению, сегодня невозможно представить себе такую выставку, на которой будет не 130 лучших, а все 256 работ коллекции. Все Жан-Луи Форены, Морисы Лобры, Шарли Герены, Анри Мангены, Жаны Пюи, Фернаны Пие, Шарли Котте и другие полузабытые художники, служившие фоном героической эпохи. Их присутствие на выставке, безусловно, снизило бы пафос, но зато представило бы Щукина и его пресловутый вкус во всей полноте — страстей, опыта и ошибок трудных.

Сюзан Паже о коллекции Щукина в Fondation Louis Vuitton

Журнал « Коммерсантъ Weekend » №26 от 12.08.2016, стр. 23
Авторы: Анна Толстова Темы: Выставки и музеи
PDF-ВЕРСИЯ PDF-ВЕРСИЯ ПЕЧАТЬ ОТПРАВИТЬ НА ПЕЧАТЬ ОБСУДИТЬ

«Он упорно забирался в те области, где художники ломали правила»
Сюзан Паже о коллекции Щукина в Fondation Louis Vuitton

12.08.2016

В Париже в октябре открывается выставка « Шедевры нового искусства. Собрание И.С. Щукина ». Вещи из ГМИИ имени Пушкина и Государственного Эрмитажа, входившие в состав знаменитой коллекции, а затем составлявшие основу Государственного музея нового западного искусства, соберутся вместе под крышей Fondation Louis Vuitton. Алексей Тарханов поговорил об октябрьском событии с художественным директором музея Сюзан Паже

Сюзан Паже входит во все мыслимые списки самых влиятельных женщин современного искусства. До того как возглавить Fondation Louis Vuitton, она прославилась своей работой в Парижском музее современного искусства, дважды была куратором французского павильона на Венецианской биеннале, входила в жюри главных художественных премий. С 2006-го она — художественный директор Fondation Louis Vuitton, нового музея, открывшегося в 2014-м в здании, построенном для него Фрэнком Гери.

Что самое интересное для вас на октябрьской выставке?

Пути искусства в ХХ веке, идущие из Франции, проходят через Россию, Москву. У вас в Москве начинает происходить нечто очень важное, появляется новый художественный центр силы. И все это — усилиями одного-единственного человека, одного русского богача, выдающегося коллекционера, создателя одного из главных собраний века. Это говорит нам о важности даже одиноких усилий и о мощи человеческой страсти.

Этот человек — Сергей Иванович Щукин — давно умер, а его коллекция давно не существует. Знают ли о ней во Франции? И если знают, то что?

Среди профессионалов не найдешь никого, кто не знал бы про эту коллекцию. Она — часть мифологии нового искусства. Для французской публики, как, впрочем, думаю, и для публики в России, это не самая известная история. Тем более пора ее рассказать заново.

К вещам из собрания Щукина куратор выставки, бывший директор Музея Пикассо Анна Балдассари, добавляет работы русского авангарда, появившиеся много позже.

Искусство кормит искусство, и коллекция Щукина служила маяком для авангардистов тех времен. Мне кажется, эти вещи тоже важно показывать, возможно, сам коллекционер это бы одобрил.

В частный музей — Fondation Louis Vuitton — отправляются удивительные вещи, которые в таком составе никогда не покидали Россию. Ни один государственный музей во Франции, мне кажется, не смог бы себе позволить такую роскошь.

Fondation Louis Vuitton — такой же музей, как и все остальные. То, что его финансирует глава LVMH Бернар Арно, никак не меняет его миссии. Наоборот, открывает новые возможности. Тот же « Танец » Матисса только что был у нас на выставке « Ключи страсти ». Как и « Крик » Мунка, например. Так что нам свойственно принимать замечательные работы, что нисколько не уменьшает нашей глубокой благодарности Эрмитажу и Пушкинскому музею.

Как в русской частной коллекции оказались самые знаменитые произведения французского искусства? Щукин ведь приезжал в Париж не за тем, что уже было известно и прославлено, а за тем, что только появлялось, чему еще не было названия.

В коллекции Щукина меня больше всего поражает эволюция ее создателя. Путь собирателя, который начинает с романтических и классических работ, потом приходит к импрессионистам. Это важный момент, но он идет дальше, меняя свою палитру, превращая свою коллекцию в нечто большее, чем просто собрание картин. Он вдруг понял, что искусство уносит вас очень далеко, но, чтобы зайти так далеко, надо многое знать и исследовать, надо иметь опыт и, наконец, смелость, чтобы принять на себя такой риск.

То есть в коллекции Щукина вас больше всего интересует сам Щукин?

Да, его жизнь и его сила. Он коллекционирует не комфортабельное, уютное искусство — а ведь он покупает картины для своего собственного дома. Жить среди таких вещей — пребывать в состоянии постоянного стресса. Меня поразила история с « Танцем ». Мы считаем его шедевром, но посмотрите на него глазами современников. Эту работу Матисса все ненавидят в Париже: вместо красоты он воспевает какое-то уродство. В первый раз уродство возводится в ранг искусства. Голые люди, это же шокирует, что это? Искусство ли это вообще? И мне нравится то, что Щукин сам не уверен в своем выборе, он не знает, вывешивать ли эту работу при входе в свой дом или нет. Он колеблется и, наконец, уже в Москве решается и еще дополняет « Танец » — парной ему « Музыкой »! В этом сила настоящего коллекционера. В момент, когда судьба Матисса как художника под угрозой, он его поддерживает, мотивирует, заставляет работать дальше.

Вы считаете, что речь идет об уникальном даре предвидения?

Щукин не всегда предвидел, куда он идет, его критиковали и проклинали, но он упорно забирался в те области, где происходило самое удивительное, где художники ломали правила. Это поразительно, как человек, обладавший незаурядными познаниями в искусстве, доверился не книгам, не советчикам, а своему собственному глазу. Он уступил своей страсти, своему внутреннему пламени. В моих глазах — в этом его успех.

Подробнее: http://www.kommersant.ru/doc/3054554

Фото: Павел Смертин / Коммерсантъ

Пушкинский музей прирос Тарусой
Мастерская художника-нонконформиста Эдуарда Штейнберга передана в распоряжение ГМИИ

07.08.2016, 16:43

На торжественной церемонии в Тарусе вчера вдова известного художника-нонконформиста Эдуарда Штейнберга Галина Маневич и директор ГМИИ имени Пушкина Марина Лошак объявили о переходе мастерской Штейнберга под крыло музея. Мастерская, построенная в 2001 году, станет резиденцией для современных художников и местом проведения летней школы Клуба юных искусствоведов при Пушкинском музее.

Эдуард Штейнберг (1937–2012) известен как художник-нонконформист, представлявший в 1970-е годы метафизическую линию московского андерграунда в противовес рационализму и языковым играм московских концептуалистов. С начала 1970-х Штейнберг вступает в заочный диалог с Казимиром Малевичем и наполняет супрематические формы новым — мистическим и духовидческим — содержанием. Линия абстрактного символизма, к которой помимо Штейнберга принадлежал Михаил Шварцман и другие художники, оказалась менее популярной, чем концептуализм и соц-арт. Тем не менее Штейнберг выставлялся в отечественных и европейских музеях и галереях, на международных ярмарках современного искусства все еще попадаются его работы. В обмен на дальний форпост Пушкинский будет работать над каталогом-резоне художника и устроит ежегодную научную конференцию, посвященную его творчеству и художественной жизни в Тарусе.

На первый взгляд это неоднозначный актив для музея. Мастерская не является памятником архитектуры. Кроме того, на двух этажах дома не так уж много места. Так что музеем скорее руководило желание символически вписаться в историю Тарусы — скромного города-курорта на Оке, давно связанного с разнообразными культурными инициативами,— интеллигентского дачного анклава с историей богатой, но не очень-то охраняемой местной администрацией. Есть и сюжеты, напрямую связанные с Пушкинским: с 1891 года в Тарусе снимал дачу Иван Цветаев, основатель Музея изящных искусств. В городе есть музей семьи Цветаевых — дача с постоянной экспозицией личных вещей и документов.

Жизнь Эдуарда Штейнберга, однако, была связана с Тарусой по другой линии. Художник в конце 1950-х участвовал в насыщенной художественной жизни с выставками и диспутами, сформировавшейся вокруг писателя Константина Паустовского. Этот исторический отрезок дачной Тарусы известен в основном по воспоминаниям художников и поэтов-шестидесятников. Не будучи фактически центром художественной жизни или оттепельных экспериментов, Таруса все же стала местом встречи и взаимодействия для многих нонконформистов. Именно эту историю и планирует изучать Пушкинский, хотя сам период 1960-х представлен в музее крайне фрагментарно — можно вспомнить разве что собрание вещей и полотен Дмитрия Краснопевцева в Отделе личных коллекций ГМИИ.

Параллельно с передачей мастерской в Тарусской картинной галерее открылась выставка «Москва—Таруса», посвященная художникам-дачникам разных поколений. Среди них — театральный художник Борис Мессерер с портретом супруги поэтессы Беллы Ахмадулиной, Ирина Старженецкая и другие менее известные авторы. Галерея также открыла постоянную экспозицию работ Эдуарда Штейнберга, переданных в дар Галиной Маневич. Судя по качеству временных и постоянных экспозиций, галерея пока не сможет стать полноправным партнером ГМИИ: это очень локальная институция, не обладающая ресурсом для осмысления местной художественной среды. За последние годы с галереей связано одно громкое происшествие уголовного характера. Прошлым летом из галереи вынесли три картины — кисти Василия Поленова, Ивана Айвазовского и неизвестного европейского художника. Эта кража стала одним из аргументов в борьбе российских музейщиков против сокращения охраны в федеральных музеях.

Валентин Дьяконов