Catégorie : De l’Ukraine

  • De la langue russe des Ukrainiens/O русском языке украинцев

    O русском языке украинцев

    […] Малевич знал и польский и украинские языки в их устном варианте. Очень часто, как его мать Людвига Александровна, он перемешивает в письменном виде слова этих языков внутри русской речи.

    Автор первой книги о своём отчиме Василии Кричевском, Вадим Мефодьевич Павловский, который ревизовал наш с женой французский перевод малевических статей с украинского, отметил, что украинский перевод с русского не подвергся редакции. Вот одно его общее замечание по этому поводу :

    « Текст Малевича производит впечатление переведённого русского и слабо проредактированного. Есть неуклюжие обороты и встречаются ошибки – не типографические, а явно авторские (или переводчика, что вероятнее) » [1]

    Наш эксперт по украинскому языку, искусству и культуре пишет в другом письме по поводу двух статей « Просторовий кубізм’ и  »Леже, Гріс, Ербен, Метценже » (« Нова ґенерація », № 4 и 5, 1929) :

     » Эти статьи производят впечатление недостаточно отредактированной записи лекций, читанных Малевичем где-нибудь студентам. Чувствуется этот недостаток не только в украинском, часто неуклюжем, тексте; видно, что и русский оригинал нуждался в отделке и обработке. Очень жаль ». [2]

    Мы знаем, что русская речь Малевича хаотична, не отредактирована, испещрена синтаксическими ошибками, снабжена капризной пунктуацией. Я здесь приведу воспоминания Харджиева о высказываниях самого художника: [3]

     » – Я не люблю переделывать или повторять уже написанное, – прибавил он. Скучно! Пишу другое. Но я плохо пишу. Никак не научусь…

    Такая самооценка сейчас может вызвать улыбку, но она неслучайна. Энергетичность его ‘тяжёлого слога’ ценили немногие. Даже один из ближайших последователей Малевича, Эль Лисицкий, переводивший на немецкий язык его статьи, считал, что у него ‘грамматика совершенно навыворот’. Между тем, Малевич обладал удивительной способностью фиксировать процесс живой мысли. Он писал с необычной быстротой и почти без помарок. »[3] […]

     Надо ещё прибавить тот факт, что украинский язык, из-за травли, которой он подвергался в рамках Русской империи, ещё не выработала терминологию и стиль свойственные художественной критике и теории. В рамках Русской империи культурным языком был русский и никому из украинских художников этой империи не приходила на ум идея писать на украинском языке, языке крестьян, сравнительно малой кучки интеллигентов и писателей, или галичан. не имеющих тогда действительной власти. Архипенко, Андреенко, Александра Экстер, Малевич, Бурлюки, Кручёных, Богомазов, Ермилов, чтобы процитировать самых известных живописцев, тесно связанных с украинской землёй, говорили и писали по-русский. Однако, они не меньше являются настоящими украинцами, как пишущий по-русский Гоголь остаётся до мозга костей украинцем. Эта историческая ситуация напоминает ситуацию в других странах до наших дней. Например, пишущие на немецком языке немцы, австрийцы, швейцарцы остаются полностью немцами, австрийцами, швейцарцами. Не говоря уже об английском языке британцев, ирландцев, шотландцев, американцев, южноафриканцев или индийцев… Это не значит, что не надо защищать родного украинского языка и его всесторонне развивать.

    В этом отношении, надо подчеркнуть преважную роль такого журнала, как « Нова ґенерація », под редакцией большого поэта Михайля Семенко [5], которая приспособляла украинский язык к теоретическим, философским, эстетическим проблемам мировой культуры. « Нова генерація » остаётся одним из самых богатых и захватывающих художественных журналов этой эпохи, где доминировали новейшие передовые течения – неопримитивизм, кубофутуризм, супрематизм, конструктивизм. Она является неисчерпаемым источником для исследования новаторского украинского и европейского искусства во всех его гранях, целях, теориях, полемиках. Она была иллюстрирована репродукциями мировой живописи, скульптуры, архитектуры (Сезанн, Пикассо, Леже, Арп, Сервранкс, Глэз, Метценже, Гри, Гаргайо, Ле Корбюзэ, и многие другие…). Были переведены статьи из знаменитого французского художественного журнала « Cahiers d’art » (Художественные тетради) франко-греческого критика и издателя Кристиана Зервоса. Была, например, переведена статья известного французского кинорежиссёра Ренэ Клэра « Миллионы », посвящённая посредственным коммерческим фильмам. Были опубликованы и многие другие статьи о кино, театре и архитектуре ( из « Альманаха современной архитектуры » Ле Корбюзье). В России не было тогда такого журнала, который так тщательно информировал о культурной жизни в Западной Европе. Поэт и эссеист Вадим Козовой (родившийся в Харькове) отметил :

    « Тот сложный комплекс, которым « Нова ґенерація » приступала к художественно-культурным проблемам, отличал её от близких к ней русских журналов « Леф » и « Новый Леф ».[4] […]

    [1] Письмо В.М. Павловского к Валентине и Жан-Клоду Маркадэ от 20/09-1983].

    [2] Письмо В.М. Павловского к Жан-Клоду Маркадэ от 19/09-1984

    [3] Н. Харджиев, Статьи об авангарде в двух томах, Москва, РА, 1997, т. 1, с. 109

    [4] Cf. Jean-Claude Marcadé, « Le panfuturiste ukrainien Sémenko », Po&sie, N° 151, 2015, p. 36

    [5] См. Myroslava M. Mudrak, The New Generation and Artistic Modernism in the Ukraine, Ann Arbor, Michigan, UMI Research Press, p. 46-47; Oleh S. Ilnytzkkyj, Ukrainian Futurism, 1914-1930. A Historical and Critical Study, Cambridge, Massachusetts, 1997, passim

  • Interview du galeriste Pavlo Goudimov sur mon rapport à l’Ukraine, à Malévitch (8/10.16)

    img_3321
    Jean-Claude Marcadé et Pavel Goudimov devant les oeuvres de Volodymyr Kostyrko
    img_3320
    Jean-Claude Marcadé et Pavel Goudimov devant les oeuvres de Volodymyr Kostyrko

    Жан-Клод Маркаде, Україна та Малевич            

                              

    Під час проведення міжнародної конференції «Казимир Малевич: київський аспект», 8 жовтня, в коридорах НАОМА куратор Павло Гудімов мав нагоду поспілкуватися з французьким мистецтвознавцем Жан-Клодом Маркаде. Дослідник вже протягом багатьох років вивчає тему українського та російського авангарду, зокрема феномен Малевича. В 2013 році вийшла книга Маркаде «Малевич» (видавництво «Родовід»), яка прямо звертається до українських витоків творчості художника.

    Як почався зв’язок французького дослідника з Україною, коли вперше Захід побачив роботи російських та українських авангардистів і чому молоді художники Франції не сприймають Малевича – розпитав у Жан-Клода Маркаде Павло Гудімов.

     

    Україна

    Мій зв’язок з Україною розпочався завдяки дружині Валентині. Вона походить з української родини поміщиків Васютинських, які вимушені були емігрувати з України в 1918 році. На той час для росіян Україна відігравала приблизно таку ж роль, як Італія для німців – спокійної та приємної місцевості.

    У 1972 році ми автівкою їздили по містах України: почали з Одеси, рідного міста дружини, далі до Харкова та Києва. Тут ми зустрілися з Дмитром Горбачовим, який тоді був куратором у Музеї українського образотворчого мистецтва. Він нам показав музейні запасники, роботи художника Олександра Богомазова, навіть влаштував зустріч з дружиною авангардиста – Вандою Монастирською. Побачили ми й колекцію творів Василя Єрмилова, познайомилися з колекціонером Ігорем Диченко. Це було те творче коло, яке відкрило нам Україну. А потім ми поїхали до Москви, прийшли в Третьяковську галерею, а там директором був Полікарп Лєбєдєв. Я починаю йому з ентузіазмом розповідати: «Ми були в Україні, бачили там Богомазова, Єрмилова, Екстер!..». І чуємо від нього у відповідь: «Ви маєте забути про ці імена». Коли повернулися додому, до Франції, то дізналися, що через нас звільнили Діму Горбачова в Україні.

    Тоді моя дружина вже написала книгу про зародження російського авангарду й планувала працювати над темою Сергія Дягілєва. Однак, коли вона побачила, як саме складається ситуація з українським мистецтвом, мовою, культурою – то вирішила присвятити себе тематиці України. Адже до цього розглядала свою країну як «райське місце», але тут побачила трагічність і важливість становища. Тож книга вийшла французькою мовою, це була така собі панорама українського мистецтва до років Розстріляного Відродження. Моя дружина присвятила цю працю всім, хто постраждав за українську ідею. Це й було моє перше знайомство з Україною, адже на той час ми завжди працювали разом.

    З цього моменту я почав бачити цінність усього українського, навіть коли воно знаходилося всередині так званого російського авангарду. Я проти вузького націоналізму, однак у своїх статтях завжди наголошую на цих «українських моментах». І це більше навіть не питання націоналізму, а категорії відчуття землі, кольорової гами народного мистецтва та історії.

    З Україною пов’язано багато імен. Не завжди за етнічними ознаками. Наприклад, наприкінці 70-х я був знайомий з Сарою Штерн (більш відома як Соня Делоне – ред.). В останніх мемуарах вона писала про своє українське коріння.

    Я був у Карпатах, відносно нещодавно, років шість-сім назад. У мене є друг з Мукачева, Саша Аккерман, він ще товаришує з Тіберієм Сільваші. Разом з Сашею я подорожував по тих місцях, бачив ту «гуцульську» культуру. Відвідували Коломийський музей, хату-музей фільму «Тіні забутих предків» – це дивовижно. Я, до речі, переклав цю чудову новелу на французьку мову. А ще Саша водив мене в Ужгороді до музею Федіра Манайла, адже сам був його учнем. Аккерман був спочатку дуже українським, вже потім почав спрямовуватися до кабалістичного, єврейського.

    Малевич

    Тривалий час Казимир Малевич майже не демонструвався в Європі. Вперше «Чорний квадрат» (варіант 1929 року) побачили на виставці «Париж-Москва» в центрі Помпіду в 1979 році. Ідея належала Понтусу Хультену – він був геніальним генератором ідей. І така демонстрація французького та російського мистецтва вдалася вперше саме Хультену. Навіть Андре Мальро, міністр культури за правління де Голля, не зміг організувати подібну експозицію.

    Зараз подивишся на виставку – така барахолка. Шагал поряд з Бурлюком та Кандинським… Геніальні ідеї, однак оточення Хультена, його команда, не завжди могли втілити їх.

    Одним з організаторів виставки був Жан-Юбер Мартен, який у тому ж 1979 році курував першу у Франції персональну виставку Малевича. Він опанував всю тему за чотири місяці. Мартен розумів, що є куратором з великим відчуттям. Я тоді лише склав літературу про Малевича до каталогу.

    Через мене учениця Малевича Анна Лепорська присилала різні супрематичні речі на виставку – багато що реалізувалося завдяки їй. Ще Лепорська казала, що Малевич для Франції має величезне значення, та й сам Париж був для митця своєрідним центром і початком.

    Коли тільки відбувалася навіть найменша виставка з декількома рисунками Малевича – про це одразу ж писали всі газети. Велику експозицію по художнику організував вже Метью Дратт в 2003 році: він узяв супрематизм Малевича до Музею Гуггенхайма в Берліні, потім до Музею Гуггенхайма в Нью-Йорку та Хьюстоні. Тоді в Нью-Йорку вперше побачили чорний «Чотирикутник» Малевича (перша назва «Чорного квадрату» – ред.), який фактично не виставлявся після його створення в 1915. До цього ж Малевич був більше міфологічною постаттю.

    Сьогодні на Заході панує русофобська ситуація. На мистецтво Росії майже не виходить рецензій. Раніше про російське мистецтво дуже любили писати, а зараз – навпаки.

    На молодих художників Франції творчість Малевича не впливає, тому що домінуюча тенденція в мистецтві швидше «фізіологічного» типу. Іноді проводять паралелі між Малевичем та П’єром Сулажем. Однак чорний колір Сулажа – це іспанський чорний, але це не Малевич, а ближче до Едуарда Мане. Він також відрізняється від американських експресіоністів. П’єр Сулаж – мій земляк, окситанець (Окситанія – історична місцевість на півдні Франції – ред.). Він дивиться в іспанське коріння. Американські експресіоністи ліричні, тоді як Сулаж – конструктивний. Якщо ж повернутися до чорного кольору, то помітно, що колір Сулажа чи Мане є насправді квінтесенцією чорного.

    В сучасному мистецтві тему Малевича продовжують більшою мірою в архітектурі, однак не в живописі. Особливо відчутно це в японській архітектурі. Ще окреслився, як я особисто це називаю, «барочний конструктивізм» – це оксюморон, коли одночасно поєднуються ці два поняття. Приклади: Музей Гуггенгайма в Більбао чи паризький Фонд Louis Vuitton – роботи Френка Гері. Цей термін, «барочний конструктивізм», можна вжити й по відношенню до українського художника Володимира Костирка.

     

     

  • Samuel (Sacha) Ackerman à Kiev en octobre-novembre 2016 sur le « shibboleth »

    В галерее Art14 (Киев, пер. Михайловский, 14) в конце октября открылась совместная выставка двух художников: «Шибболет» Самуила (Сашей его по привычке называют знакомые и близкие из постсоветской территории) Аккермана и «Пастели» Яна Раухвергера.

    Телесность с привкусом французской новой волны, причудливые гармошки из рисунков, орнаменты из фигур, совсем не вангоговские подсолнухи и завтрак не в стиле Мане. Их искусство немиметично, а трансцедентно. С Яном и Сашей мы поговорили о чувственности, доверии, принятии « иного » и сошлись на вечном диалоге: с друг другом, искусством, зрителем и миром.

    Откритие выставки 20.10. 2016.

    —  Саша, объясните неподготовленному зрителю что такое «шибболет» и почему у вашей части выставки такое название.

    — В Библии, в Книге Судей есть трагический эпизод. Израильский судья Ивтах воевал с ефремлянами и победил их. Чтобы помешать побежденным попасть на свои территории он приказал занять все переправы через Иордан. И каждый, преодолевая переправу, должен был сказать первый военный пароль – «шибболет», что означает «колос пшеницы». Враги-ефремляне не могли правильно произнести это слово (в их исполнении оно звучало как «сибболет») и вследствие этой аномалии в произношении завязывается война и гибнут тысячи людей. Тот, кто не знает пароля – не может пройти на чужую территорию и соответственно именуется «чужим». Непонимание языка и неприятие иного продолжается по сегодняшний день в истории человечества. Также и в искусстве – новое слово, обновляющее искусство и саму жизнь, не всегда воспринимается адекватно, чаще – враждебно. Произносящий новое слово становится жертвой. Эта проблема новизны и обновления традиции меня всегда интересовала: в поэзии Целана, в творчестве Малевича. И что особенно важно эта проблема сейчас просматривается в Украине!

     Автопортрет, Самуил Аккерман.

    Выставка связана с паролем и визуально: то, как мы видим других людей с их украшениями, орнаментами. И в этом контексте Ян дополняет иного своими портретами. Здесь и связующий элемент двух наших экспозиций – то, как мы видим «другого».

    — ЯН: Часто это проявляется в любови к человеку, человечности. Ведь главная задача искусства – приближать и стирать разногласия в мире.

    — Саша, Ваши картины напомнили мне концепцию Умберто Эко о поэтике закрытого и открытого текста. Мы видим открытые тексты – произведения, в которые заложен авторский ключ, инструкция к прочтению, но одновременно зритель «открывает», интерпретирует картину согласно своему культурному, интеллектуальному уровню.

    — Важна точность выражения чувств, не хаос – а порядок. Тогда другой прочтёт эту точность. Любой текст, если в нем есть мир – читается. Если есть аномалия, как в «шибболе» – происходит трагедия. Поэтому «открытость» очень важна. Когда текст/картина закрыты – пропадает диалог и взаимопонимание.

     Самуил (Саша) Аккерман на Книжном Арсенале.

    —  Саша, Ваше творчество всегда диалог: с Малевичем, Целаном, Шагалом, иудаизмом. О чем может рассказать диалог вашей выставки с Яном?

    — Для меня главное в диалоге – это стремления к оригиналу, оригиналу с большой буквы, к истокам вещей. Как в поэзии, например, происходит понимание слова, его источника, правды, истины.

    Вот Ян действительно оригинал в подлинном смысле слова. Обычные люди часто проходят мимо и не обращают внимание на какие-то уникальные вещи в мире, а в его работах эта обыденность превращается в живописную ценность. Это физиологический дар!

    —  Ян, вы занимаетесь офортом и скульптурой, почему в Киев привезли именно «Пастели»?

    — Пастель, как техника мне характерна, это та часть меня, которой достаточно для коммуникации со зрителем. В каждую картину я вкладываю всю свою жизнь. И получается, что каждая моя работа – центральная и любимая. Между работами завязывается диалог и нерешённые в одной работе проблемы, находят вариации решений в другой.

    — САША: Пастель – материал нежный, хрупкий. С ее цветом и текстурой песка она не приклеена к бумаге, как гуашь или масло. Пастель, как мандала, кристал – есть угроза что она может распылиться, распасться, рассыпаться.

    А поскольку и так все в этой жизни подвержено хрупкости и уничтожению, то вера художника в материал способствуют возникновению особенной связи со зрителем. Она превращает зрителя в подобие пчелы, которая на своих крыльях переносят пыльцу, связывая работы. В этом и заключается особенность материала и уникальность работ Яна.

    —  Почему вы решили сделать совместную и в тоже время раздельную выставку?

    — ЯН: В 1974 году в Израиле была первая групповая выставка художников из СССР – там мы и познакомились. Многие годы я в диалоге с Сашей, несмотря на то, что я в Израиле (с 2002 года Ян Раухвергер живет в городе Яффа), а он в Париже (с 1984 года Самуил Аккерман живет в Париже). Поэтому я с радостью согласился провести это время с Сашей в Киеве. Тем более у него пару лет назад уже была выставка в Art14 и куратор галереи Глеб Вышеславский предложил сделать такой особенный совместный проект.

    Дневник прошлого с датой будущего (фрагмент), Самуил Аккерман.

    — Что важнее для вас: передать на полотне гармонию, красоту, истину, идею или эмоцию?

    — ХОРОМ: Всё вместе.

    — ЯН: Я пишу уже больше 60-ти лет и найти что говорить, о чем и как, для чего бежать в мастерскую – это большое счастье. Но никаких грандиозных задач я перед собой не ставлю. Важен процесс работы, а не результат. Правда, за которую ты боролся и чувствовал внутри себя проявляется на бумаге. И мне интересно как ее воспримут зрители.

    — САША: Эти концепты не идут раздельно. Современный мир очень сильно давит на творца, чтобы он не создавал оригинал, а создавал копию. Весь мир современного искусства заполнен копиями. И наша цель с Яном – приблизить людей к оригиналу.

    — ЯН: Даже помочь приблизить людей друг другу. Потому что без другого нет тебя. Невозможен становится и акт творения, и акт жизни в мире.

    Жертвоприножение, Самуил Аккерман.

    —  Если бы вы могли, что бы вы посоветовали себе молодому – художнику, который еще не знает станет ли искусство его работой, жизнью, хобби?

    — САША: Быть самим собой. Но, как ни парадоксально, также получить чистую традицию ремесла. Прежде чем сказать о себе, художнику стоит изучить грамматику языка, а это требует много лет работы над собой. И должен быть хороший учитель (В 1966-73 гг. Ян Раухвергер учился у Владимира Вейсберга – представителя «неофициального искусства» и «невидимой живописи»).

    — ЯН: Я бы посоветовал не следовать влиянию временного, не искать быстрого финансового успеха. Коммерция и деньги правят миром, поэтому выжить и быть честным сейчас очень тяжело. Лучше быть тем художником, который может спать спокойно.

    — Ян, Вы 55 лет не были в Украине, Киеве. Какие ощущения от пребывания в Киеве, что для вас есть Украина сегодня?

    — Я не знаю – будет ли мое искусство «сообщать» кому-то что-то в Украине. Сегодня у меня не осталось никакой связи с живыми одноклассниками или родственниками тут.

    В Украине меня не интересует политика, а вот стремлением к свободе я очень тронут. Многие годы меня связывали с Москвой (в 1968 году Ян Раухвергер окончил Московский Полиграфический), но на протяжении этих лет мои симпатии были с Украиной.

    А глобально все как будто бы поменялось, но когда заходишь в подворотню – все запахи и цвета для меня воскресают.
    Выставочный проект «Шибболет» Самуила Аккермана и «Пастели» Яна Раухвергера можно увидеть до 27 ноября в галереи Art14 (Киев, пер. Михайловский, 14). 

    Экспозиция выставок Яна Раухвергера « Пастели » и Самуила Аккермана « Шибболет ».

     

  • Французский « Малевич » Жан-Клода Маркадэ – русский перевод « Предисловия »

    9782754107969-001-TTRADUCTION EN RUSSE DE L’ AVANT-PROPOS DE LA NOUVELLE MONOGAPHIE PARUE CHEZ HAZAN

     

     

     

     

     

     

    ПРЕДИСЛОВИЕ французской монографии МАЛЕВИЧ Жан-Клода Мaркадэ (Париж, Азан/Hazan, 2016)

     

     

    Я решился вновь опубликовать свою моногpафию о Малевиче, которая являлась в 1990 году первой книгой, охватывающей всю эволюцию творчества польско-украинско-русского живописца, архитектора, теоретика, педагога и мыслителя[1]. Новизна этой монографии заключалась в том, что в ней впервые упорядочены стилистические периоды малевического творчества, что не учитывалось ни в искусствоведческих исследованиях ни в выставочных экспозициях. Монография была опубликована тогда в своём французском оригинале и переведена на японский язык. Я работал с французским дизайнером Жилем Нэрэ (Gilles Néret), который сумел создать наряду с словесным текстом визуальный иллюстpативный «текст», так что можно было зрительно «прочесть» художественное развитие  Малевича, следуя за движением изображений. Книга получила приз лучшего роскошного искусствоведческого издания (beau livre d’art) в мае 1990 года.

    Больше двадцати лет прошло и произошли важные события, особенно после распада СССР и последующего свободного доступа к до тех пор закрытым архивам. В малевичеведении появились новые монографии, биографии, эссе русских, украинских и зарубежных искусствоведов ( Шарлотта Даглас (Charlotte Douglas), Александра Шатских, Анжей Туровский (Andzej Turowski), Ирина Карасик, Татьяна Горячева, Елена Баснер, Евгения Петрова, Д.В. Сарабьянов, Дмитро Горбачов, Райнер Крон (Rainer Crone), Серж Фошеро (Serge Fauchereau), Андрей Наков, Ганс-Петер Риз (Hans-Peter Riese), Мэтью Дратт (Matthew Drutt) и др.).

    По моему мнению, три события первой важности принесли новый материал для дальнейшего изучения Малевича:

    1)                                «Собрание сочинение в пяти томах», Москва, «Гилея», 1995-2004 (под общей редакцией Алeксандры Шатских);

    2)                                Andrei Nakov, «Kazimir Malewicz. Catalogue raisonné», Paris, Adam Biro, 2002;

    3)                                Двухтомник «Малевич о себе. Современники о Малевиче. Письма. Документы. Воспоминания. Критика», Москва, РА, 2004 (авторы соcтавители И.А. Вакар, Т.Н. Михиенко)

    Каталог рэзонэ Накова не совсем соответсвует обычным научным правилам этого жанра : он смешивает хронологическую и интерпретационную канву произведений Малевича, что не способствует ясности эволюционного обзора его творчества; этому хаотичному изложению фактов прибавляется совсем произвольные-субъективные названия («отсебятины») многих отдельныx произведений или ансамблей (неадекватными для Малевича кажутся такие определения разделов , как то : «нарративный супрематизм», «эклектичный супрематизм», «сезаннистские интересы» постсупрематического Малевича,  и т.п.). Несмотря на это, каталог рэзонэ Накова представляет собой огромную работy собирания материала и поэтому является важной вехой в изучении творчества Малевича; он позволит в будущем создать научное  упорядочение всей продукции создателя супрематизма.[2]

     

     

     

    Есть элемент, который отличает мою работу от большинства других работ о Малевиче, это принятие во внимание украинских корней его живописной поэтики, что замалчивается или туманно освещается и не только в великорусских исследованиях… Во всех моих статьях и книгах о так называемом «русском авангарде», понятие которого прочно установилось лишь с 1960-х годов, я различаю в этом мощном новаторском художественном потокe три направления или «школы» : петербургская, московская и украинская ( в неё входят Александра Экстер, Давид и Владимир Бурлюк, Архипенко, Малевич, Баранов-Россинэ и, отчасти, Ларионов и Татлин)[3]. Так что, когда встречается в моём тексте прилагательное «русское», надо подразумевать, в большинстве случаев, «и украинское».

    Украинская стихия проникла навсегда в человеческое и художественное естество Малевича – это и природа и быт и цветовая гамма. Я помню, что в самом начале 1970-х годов мы с женой бывали у конструктивиста Владимира Стенберга и один раз он нам говорил о Малевиче как об «украинском патриоте» (меня это удивило, так как тогда я совершенно не осознавал, о чём могла быть и речь!). Владимир Стенберг прибавил, что Малевич любил ходить в украинcкой одежде и петь украинские песни. И это было до появления в конце 1970-х годов «Автобиографии» Малевича 1933 года в редакции Н.И. Харджиева, где художник определяет себя без обиняков как укрaинец.

     

     

    Одна, казалось бы, побочная черта роднит Малевича с Украиной, а именно с Гоголем. Я не говорю здесь о гипeрболизме художественнoй поэтики ни о юморе, которые можно проследить и в изобразительном искусстве  и в писаниях Малевича. Но я очень поражаюсь тoмy, чтo для многих исследователей, русских и зарубежных, язык Малевича, кажется диким, экстравагантным, сумбурным. Так не полагали между прочим такие люди как, например, М.О. Гершензон или М.М. Бахтин. Конечно, малевический слог  действительно  осложнённый, действительно цветистый, действительно ненормaтивный, но он одновременно чрезвычайно экспрессивный и эфективный. И тут мне припонимается, как некоторыe великоросы реагировали на русский язык украинца Гоголя, которому, например, публицист Н.А. Полевой, советовал «поyчиться русскому языку»; этот критик писал даже о чуднóй галиматье по поводу гоголевского стиля[4]… Вспомним это место из восьмой главы «Мёртвых душ» :

    « <Читатели высшего сословия, а за ними и все причитающие себя к высшему сословию> xотят непременно, чтобы всё было написано языком самым строгим, очищенным и благородным, словом, хотят, чтобы русский язык сам собою опустился вдруг с облаков, обработанный, как следует, и сел бы им прямо на язык, а им бы больше ничего, как только разинуть рты да выставить его. »

     

     

    В настоящем французском издании моей монографии,  я ничего не изменил в основном французком тексте 1990 года, так как он мне показался не устаревшим. Я только исправил некоторые фактические ошибки и прибавил новые главы. Я также внедрил в мою монографию биографический очерк, как это попросил покойный издатель Жан-Франсуа Барриэль, который инициировал теперешнюю публикацию.  Кроме того, я актуализировал моё исследование многочисленными примечаниями ( их не было в первоиздании), которые учитывают состояние малевичеведения в первом десятилетии 21-го века.

     

    Декабрь 2015

     

     

     

     


    [1] Jean-Claude Marcadé, «Malévitch», Paris, Casterman/Nouvelles Editions Françaises, 1990

    [2] B этом будущем каталоге-рэзонэ, придётся ревизовать атрибуцию многиx произведений Малевича; этому поможет исследование выдающегося датского малевичеведа Троэльса Андерсена : K.S. Malevich, The Leporskaya Archive (состав. Troels Andersen), Aarhus University Press, 2011 (cм. в особенности главу «Attributions», c. 210-214)

     

    [3] См. мою книгу : Jean-Claude Marcadé, «L’avant-garde russe. 1907-1927», Paris, Flammarion, 1995, 2-e изд. 2007, ocoб. С. 20-22 («École de Saint-Pétersbourg, École de Moscou, École ukrainienne») и passim

    [4] Н. А. Полевой, Похождения Чичикова, или мертвые души. Поэма Н. Гоголя, « Русский вестник » (1842. No 5/6. Отд. III) ; см. также Edyta M. Bojanowska, «Nikolai Gogol. Between Ukrainian and Russian Nationalism», Cambridge, Massachusetts, London, England, Harvard University Press, 2007, p. 70 sqq.

     

  • Rétrospective Malévitch à la Fundación Proa (Buenos Aires)

    Rétrospective Malévitch à la Fundación Proa (Buenos Aires)

    img_3695
    JEAN-CLAUDE MARCADÉ ET EVGUÉNIA PÉTROVA
    img_3696
    JEAN-CLAUDE MARCADÉ ET EVGUÉNIA PÉTROVA
    img_3694
    JEAN-CLAUDE MARCADÉ ET EVGUÉNIA PÉTROVA
    img_3693
    JOSEPH KIBLITZKY ET EVGUÉNIA PÉTROVA
    img_3692
    JOSEPH KIBLITZKY ET EVGUÉNIA PÉTROVA

    img_3701 img_3700 img_3699 img_3698 img_3697 img_3588 img_3587 img_3586 img_3585 img_3584 img_3583 img_3582 img_3581 img_3580 img_3579 img_3578

  • Le nouveau « Malévitch » chez Hazan

     

    img_3428
    STAND DE HAZAN À LA BUCHMESSE DE FRANCFORT OCT. 2016

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

    9782754107969-001-T

    AVANT-PROPOS

    Ma monographie sur Malévitch en 1990[1] a été le premier livre qui embrassait toute l’évolution de la création du peintre, architecte, théoricien, pédagogue et penseur polono-ukraino-russe. La nouveauté de cette monographie tenait dans le fait que, pour la première fois, étaient mises dans leur ordre réel les différentes périodes stylistiques de l’œuvre malévitchienne, ce qui, jusque là, n’était pas pris en compte ni dans les études ni dans les expositions qui lui étaient consacrées. La monographie a été publiée alors en français et traduite en japonais. Le livre reçut le prix des beaux livres d’art en mai 1990. Il a été rapidement épuisé.[2]

    Plus de vingt ans se sont écoulés depuis cette parution et des événements importants ont eu lieu, surtout après la chute de l’URSS et l’accès libre aux archives, qui, jusqu’alors, étaient fermées aux chercheurs. Sont apparues de nouvelles études, des biographies, des monographies, des essais d’historiens de l’art (Charlotte Douglas, Alexandra Chatskikh, Andzej Turowski, Matthew Drutt, Irina Karassik, Tatiana Goriatchéva, Eléna Basner, Evguénia Pétrova, Dmitri Sarabianov, Dmytro Horbatchov, Rainer Crone, Serge Fauchereau, Andrei Nakov, Hans-Peter Riese etc.).

    Selon moi, trois événements de première importance on apporté de nouveaux matériaux pour l’étude de Malévitch :

    • Les Œuvres en cinq volumes [Sobraniyé sotchiniénii v piati tomakh] de Malévitch, Moscou, « Guiléya », 1995-2004 (sous la direction d’Alexandra Chatskikh) 

    • Andrei Nakov, Kazimir Malewicz. Catalogue raisonné, Paris, Adam Biro, 2002 

    • Les deux volumes : Malévitch sur lui- même. Les contemporains sur Malévitch. Lettres. Documents. Souvenirs. Critique [Malévitch o sébié. Sovrémienniki o Malévitché. Pis’ma. Dokoumienty. Vospominaniya. Kritika], Moscou, RA, 2004 (édités par I.A. Vakar et T.N. Mikhiyenko)

     

    Le catalogue raisonné de Nakov ne correspond guère aux règles scientifiques habituellement admises pour ce genre d’ouvrage : il mélange la trame chronologique et la trame interprétative  des œuvres malévitchiennes, ce qui ne contribue pas à donner une vue claire de l’itinéraire créateur de l’artiste; à cette exposition chaotique des faits s’ajoutent des appellations totalement arbitraires et subjectives de nombre d’œuvres particulières ou d’ensembles (sont inadéquates certaines dénominations de sections, comme, par exemple, « le suprématisme narratif », « le suprématisme éclectique », « les préoccupations cézannistes » ou « l’idylle champêtre » du Malévitch post-suprématiste etc.). Malgré cela, le catalogue raisonné de Nakov représente un énorme travail de rassemblement de matériaux, c’est pourquoi il est un jalon important dans l’étude de la création malévitchienne ; il permettra, dans le futur, de créer une mise en ordre scientifique de toute la production du fondateur du Suprématisme, après élimination de nombreuses œuvres qui y figurent indûment[3].

    Il est un élément qui distingue mon travail de la majorité des autres études sur Malévitch, c’est la prise en considération des racines ukrainiennes de sa poétique picturale, ce qui est passé sous silence ou est vaguement traité dans la plupart des travaux sur le peintre.[4] Dans tous mes articles et livres sur ce qu’on a pris l’habitude d’appeler « l’avant-garde russe », dont la dénomination ne s’est établie de façon durable qu’à partir des années 1960, je distingue dans ce puissant courant novateur trois tendances ou « écoles » : les écoles de Saint-Pétersbourg, de Moscou, et l’école ukrainienne, dont font partie Alexandra Exter, David et Vladimir Bourliouk, Archipenko, Malévitch, Baranov-Rossiné et, pour une grande partie, Larionov et Tatline.[5]

    La veine ukrainienne a pénétré pour toujours dans toute la complexion humaine et artistique de Malévitch : ce sont et la nature et le mode de vie quotidien et la gamme colorée. Je me souviens que, lorsque au tout début des années 1970 nous avons, ma femme Valentine et moi, rendu visite à Moscou au constructiviste Vladimir Stenberg, celui-ci nous a parlé de Malévitch comme d’un « patriote ukrainien » ; cela m’a étonné, car je n’avais pas alors pris conscience de ce que cela pouvait vraiment vouloir dire ! Vladimir Stenberg a ajouté que Malévitch aimait porter des habits ukrainiens et chanter des chansons ukrainiennes. Et cela se passait avant la parution à la fin des années 1970 de l’ Autobiographie de Malévitch, de 1933, dans la rédaction de Nikolaï Khardjiev, où l’artiste se définit sans détours comme Ukrainien[6].

    Un autre trait, qui pourrait paraître annexe, unit Malévitch à l’Ukraine et, plus précisément, à Gogol. Je ne parle pas ici seulement de l’hyperbolisme de la poétique artistique ni de l’humour dont on trouve les traces et dans les œuvres picturales et dans les textes de Malévitch. Mais je suis très frappé par le fait que pour beaucoup de spécialistes, aussi bien russes qu’étrangers, la langue de Malévitch paraît barbare, extravagante, incohérente. Ne le pensaient pas ainsi, entre parenthèses, des personnalités comme, par exemple, les célèbres penseurs et historiens de la littérature Mikhaïl Guerchenzon ou Mikhaïl Bakhtine. Bien entendu, le style malévitchien est effectivement très « complexifié », effectivement non normatif, mais, dans le même temps, il est extraordinairement expressif et efficace.

    Rappelons qu’au XIXe siècle, il y eut des critiques littéraires russes qui purent conseiller à l’Ukrainien Gogol d’ « apprendre la langue russe », voire qui qualifièrent la langue des Âmes mortes de « galimatias bizarre »…[7]

    Ma monographie actuelle a été considérablement élargie (pratiquement doublée) et surtout actualisée par de nombreuses notes qui prennent en compte l’état des études malévitchiennes dans la première décennie du XXIème siècle. Comme me l’avait demandé Jean-François Barrielle, j’ai intégré à cette monographie  un essai biographique inédit.

    Jean-Claude Marcadé

    décembre 2015

     [1] Jean-Claude Marcadé, Malévitch, Paris, Casterman/Nouvelles Éditions Françaises, 1990

    [2] Une variante agrandie a paru en langue ukrainienne à Kiev en 2013 aux éditions Rodovid.

    [3] Dans ce futur catalogue raisonné, il conviendra de réviser l’attribution à Malévitch de beaucoup d’œuvres ; on s’aidera pour cela du catalogue raisonné de l’ancienne collection d’Anna Léporskaya, assistante de Malévitch à la fin des années 1920 jusqu’à la mort de Malévitch en 1935, catalogue réalisé par un éminent pionnier des études malévitchiennes, Troels Andersen : K.S. Malevich, The Leporskaya Archive, Aarhus University Press, 2011 (voir en particulier le chapitre « Attributions », p. 210-214, où plus de deux cents œuvres de Malévitch introduites dans le catalogue raisonné de Nakov sont considérées par Troels Andersen comme n’étant pas du peintre.

    [4] L’exposition rétrospective « Malevich » à la Tate Modern londonienne (commissariat d’Achim Borchardt-Hume), en 2014, a éliminé totalement et de façon voyante l’élément ukrainien dans l’oeuvre de Malévitch : la deuxième salle est intitulée « A Russian Artist », quant aux dernières salles 11 et 12, elles ignoraient la « réukraïnisation » de Malévitch à la fin des années 1920 et au début des années 1930. Les mots « Ukraine » et « ukrainien » ont été systématiquement occultés.

    [5] Cf. Jean-Claude Marcadé, L’avant-garde russe. 1907-1927, Paris, Flammarion, 1995, 2007, p. 20-22 (« École de Saint-Pétersbourg, École de Moscou, École ukrainienne »)

    [6] Cf. K. Malévitch, « Enfance et adolescence. Chapitres de l’autobiographie de l’artiste » [1933], in Malévitch. Colloque international…, p. 162

    [7] Cf. Edyta M. Bojanowska, Nikolai Gogol. Between Ukrainian and Russian Nationalism, Cambridge, Massachusetts, London, England, Harvard University Press, 2007, p. 70 sqq.

  • Le stand ukrainien à la Foire du livre de Francfort, oct. 2016

    Quelques images des interventions de la directrice des éditions kiéviennes Rodoviv, Lidia Lykhatch, et de ses auteurs avec leurs nouvelles publications en ukrainien: Tétiana Filevska, Kazimir Malévitch. La période kiévienne 1928-1930 (2016), Myroslava Mudrak, La revue constructiviste de Kharkiv « Nova guénératsiya » (1928-1930) (2016), Jean-Claude Marcadé, Malévitch (2013)

    img_0309
    LIDIA LYKHATCH, TÉTIANA FILEVSKA, JEAN-CLAUDE MARCADÉ, MYROSLAVA MUDRAK

     

     

     

     

    img_0326
    JEAN-CLAUDE MARCADÉ ET MYROSLAVA MUDRAK
    5-img_0223
    JEAN-CLAUDE MARCADÉ, LIDIA LYKHATCH, MYROSLAVA MUDRAK
    4-img_0236
    TÉTIANA FILEVSKA, JEAN-CLAUDE MARCADÉ, LIDIA LYKHATCH, MYROSLAVA MUDRAK
    3-img_0232
    TÉTIANA FIKEVSKA, JEAN-CLAUDE MARCADÉ, LIDIA LYKHATCH
  • Encore sur le colloque Malévitch à Kiev

     

    img_3317

    CINÉASTE UKRAINIEN, PAVLO GOUDIMOV (DIRECTEUR DE LA GALERIE « YA GALÉRÉYA », ALEXANDRE LISSOV (VITEBSK), JEAN-CLAUDE MARCADÉ, TÉTIANA FILEVSKA (ORGANISATRICE DU COLLOQUE « ASPECTS KIÉVIENS DE MALÉVITCH », SON MARI, ANDRII ADAMSKY, IVONA LIUBA (VARSOVIE), IRINA VAKAR (MOSCOU)
    img_3320
    JEAN-CLAUDE MARCADÉ ET LE DIRECTEUR DE « YA GALARÉYA » DEVANT LES OEUVRES DE VOLODYMYR KOSTYRKO DÉDIÉES À MALÉVITCH
    img_3321
    J.-CL. MARCADÉ ET PAVLO GOUDIMOV