Catégorie : Des arts en général
-
Un nouveau « Malévitch »
Date de parution : 21/09/2016
Prix TTC : 99,00 €
Nombre de pages : 320 pages
Nombre d’illustrations : 250
Code EAN : 9782754107969
Dimension : 260×310 mm
Code article : 6566720
Malévitch
Jean-Claude Marcadé
Collection : MonographieJean-Claude Marcadé
Jean-Claude Marcadé, chercheur au CNRS, spécialiste de l’avant-garde russe auquel il a consacré de nombreux ouvrages parmi lesquels une monographie sur Malévitch qui fait autorité.Présentation de l’ouvrage :
Jean-Claude Marcadé a publié en 1990 la première monographie au monde sur Kasimir Malévitch (1878-1935), fondateur du suprématisme, l’abstraction la plus radicale du xxe siècle. Appelé à dominer la réflexion théorique et conceptuelle des arts plastiques pendant plusieurs décennies, le Carré noir sur fond blanc de 1915 continue, encore aujourd’hui, d’interpeller le monde des arts. La présente édition, fondée sur celle de 1990, la complète et l’actualise à la lumière des études malévitchiennes qui ont paru depuis vingt-cinq ans. Entretemps, à la faveur de la chute de l’URSS en 1991, se sont ouvertes les archives et les très riches réserves, non seulement des musées de Moscou et de Saint-Pétersbourg, mais également de plus de vingt autres musées de la Fédération de Russie.Un des apports majeurs de la nouvelle monographie de Jean-Claude Marcadé est de révéler l’importance de la composante ukrainienne dans la personnalité humaine et artistique de Malévitch, que ce soit à travers la nature, le mode de vie quotidien, la gamme colorée, les amitiés (en particulier avec le compositeur ukrainien Roslavets), l’hyperbolisme ou l’humour de l’écriture (dans tous les sens du terme). La période post-suprématiste, entre 1927 et 1934, est en particulier replacée dans le contexte russo-ukrainien. Lors de sa « réukraïnisation », Malévitch propose ses propres solutions picturales face aux mouvements de l’avant-garde ukrainienne des années 1920, le spectralisme de Bogomazov et le néo-byzantinisme de Mykhaïlo Boïtchouk. À travers la peinture, il proteste en outre contre la politique menée à partir de 1928 par le pouvoir stalinien qui installe la Terreur en Union Soviétique. En Ukraine, en 1932-1933, la collectivisation forcée s’est accompagnée d’un génocide par la faim, le holodomor, qui entraîna la mort de plusieurs millions de victimes. Enrichie d’un grand texte biographique inédit, la monographie comporte, en annexe, des essais qui traitent des rapports de Malévitch avec Natalia Gontcharova et Larionov, avec Picasso, Mondrian, Chagall, et un essai sur le caractère utopique et visionnaire de sa pensée théorique et picturale. L’appareil de notes intègre les découvertes récentes et la littérature abondante qui a été publiée sur l’artiste. L’iconographie utilise les fonds de musées de la province russe, ainsi que le fonds de l’ancienne collection du grand critique d’art soviétique Nikolaï Khardjiev, dont les œuvres se trouvent en partie au Stedelijk Museum d’Amsterdam, en partie dans des collections privées. Une chronologie et des extraits de textes inédits de Malévitch complètent une monographie qui fera date.
-
Michel Butor et Anna Staritsky
Le grand poète, romancier essayiste, critique d’art Michel Butor qui vient de mourir a travaillé toute sa vie avec les artistes de toutes nationalités.
Je voudrais ici mentionner son travail très riche avec l’artiste russo-ukrainienne Anna Staritsky sur laquelle le Musée national russe de Saint-Pétersbourg a publié trois volumes en russe, anglais et allemand, 2000
Voir aussi :
Reference : 200702575
STARITSKY] – [BUTOR (Michel), SICARD (Michel)]
Ania Staritsky. Matières et talismans. Entretiens sur l’oeuvre d’Ania Staritsky par Michel Butor et Michel Sicard.
Paris, Jean-Michel Place, collection « Ecrivures », 1978; grand in-8, non paginé, broché, couverture illustrée. 1978
-
Chtchoukine sans Morozov (article dans « Kommersant »)
Фото: Musee d’Etat des Beaux‐Arts Pouchkine, Moscou
Щукин без Морозова
Анна Толстова о коммунальной судьбе коллекции Щукина12.08.2016
Одним из инициаторов проекта « Шедевры нового искусства. Собрание И.С. Щукина » стал внук коллекционера Андре-Марк Делок-Фурко, долгое время пытавшийся судиться с Россией из-за национализированного собрания деда, но позднее смирившийся с невозможностью реституции. Выставка сенсационна: впервые за последние 90 лет коллекция Щукина будет выставлена как отдельное целое.
Казалось бы, устойчивое словосочетание « Щукин и Морозов » вошло в русский язык так же прочно, как « Ильф и Петров » или « Комар и Меламид », словно бы Сергей Щукин (1854-1936) и Иван Морозов (1871-1921) вместе составляли какую-то творческую единицу. Меж тем лексическая единица « Щукин и Морозов » возникла сравнительно недавно, на волне косметической реставрации « России, которую мы потеряли ». В 1993-1994 годах вначале в Эссене, в Музее Фолькванг, а затем в Москве и Петербурге, в ГМИИ имени Пушкина и Эрмитаже, поделивших (позднее, правда, выяснится, что все же не поделивших) друг с другом две великие московское коллекции, прошла выставка « Морозов и Щукин — русские коллекционеры », вернувшая в историю отечественного искусства столь важные для нее имена. В 1970-е имена эти вообще не встречались в музейных буклетах и путеводителях (скупые сведения имелись только в научных каталогах), в 1980-е о них вспоминали чаще, но в полный голос заговорили только в 1990-е. Тогда-то и выяснились печальные подробности истории обоих собраний в советское время.
Личная судьба Щукина оказалась чуть менее несчастливой, чем судьба Морозова, не вынесшего расставания со своими картинами и умершего вскоре после отъезда за границу. Сбежав из России во Францию с семьей накануне специального декрета о национализации его сокровищ от 5 ноября 1918 года (эту коллекцию как особо ценную национализировали в первую очередь, с формулировкой « имеет общегосударственное значение в деле народного просвещения »), Щукин не бедствовал и даже смог приобрести несколько полотен Рауля Дюфи, которого проглядел до войны. Но оставшееся в Москве собрание, вскоре сделавшееся частью Государственного музея нового западного искусства (ГМНЗИ), просуществовало в неприкосновенности в родных стенах всего десять лет. Щукинский особняк в Большом Знаменском переулке приглянулся военному ведомству, и в 1928 году помещение пришлось очистить — было решено соединить обе коллекции, составлявшие основу и славу ГМНЗИ, в морозовском особняке на Пречистенке. Но поскольку сравнительно небольшое здание физически не могло вместить такую огромную экспозицию, кое-что еще в 1930-е отправили в Эрмитаж, в том числе ключевые для собрания Щукина вещи — « Разговор » Анри Матисса, « Портрет Солера » и « Дриаду » Пабло Пикассо. Далее последовал период гонений на модернизм и фактическое закрытие ГМНЗИ, окончательно расформированного в 1948-м, когда Академия художеств СССР вселилась в особняк на Пречистенке, полюбившийся ее президенту, всесильному Александру Герасимову. Фонды ГМНЗИ разделили между Эрмитажем и ГМИИ имени Пушкина — разумеется, о какой бы то ни было целостности коллекций речи при дележе быть не могло.

Анри Матисс. «Красная комната», 1908 год
Фото: Succession H. Matisse / Musee d’Etat de l’Ermitage, Saint-PetersbourgПосле эпохальной выставки 1993-1994 годов Эрмитаж, где при разделе оказались лучшие вещи Щукина и Морозова, и ГМИИ, где таковых не оказалось, вконец рассорились. В воздухе носились идеи новых музейных переделов, кто-то требовал репатриировать коллекции в столицу, кто-то — поделить все еще раз, чтобы в Петербурге образовался музей Щукина, а в Москве — Морозова, или наоборот, раз уж превратить в музеи особняки собирателей, оккупированные Министерством обороны и Академией художеств, не представляется возможным. Дело дошло до того, что музейное сотрудничество практически прекратилось: выставку к 150-летию Щукина, отмечавшемуся в 2004 году, ГМИИ готовил в гордом одиночестве — без участия Эрмитажа, и надо ли говорить, что она получилась, так сказать, половинчатой. Отношения стали налаживаться лишь в последние годы — сейчас оба музея работают над проектом виртуального воссоздания ГМНЗИ.
В середине 1990-х в ГМИИ все настойчивее говорили о том, что московские коллекции неплохо было бы вернуть в Москву,— тем более что в Эрмитаже в те же годы обнаружилась целая партия превосходных работ импрессионистов и постимпрессионистов, « неведомые шедевры » из частных коллекций крупных немецких промышленников и финансистов Отто Герстенберга, Отто Кребса и Бернхарда Келлера, привезенные в СССР в качестве трофеев. В Эрмитаже тогда отвечали, что раз уж речь идет о восстановлении целостности собраний, то неплохо было бы в обмен вернуть эрмитажных старых мастеров из ГМИИ в Петербург, ведь в годы сталинского музейного строительства императорскую картинную галерею так же резали по живому, вплоть до того, что разлучали парные картины, отсылая « половинки » Пуссенов и Каналетто в Москву. И напоминали, что первыми московские коллекции отважились выставить именно в Ленинграде.
Это правда. В начале 1960-х по инициативе заведующей отделом западноевропейской живописи Эрмитажа, любимой ученицы Николая Пунина Антонины Изергиной открылось то, что потом стали звать запросто « третий этаж Зимнего дворца »,— постоянная экспозиция импрессионистов, постимпрессионистов, Матисса и Пикассо. В январе 1963-го зрительский ажиотаж привел в Эрмитаж высокую московскую комиссию Академии художеств СССР в составе Владимира Серова, Евгения Вучетича, Матвея Манизера, Михаила Аникушина, Дементия Шмаринова (в неофициальных художественных кругах его звали не иначе как Кошмаринов) и других монстров соцреализма с целью запретить и наказать. Изергина, чьими стараниями в Эрмитаж как раз и попали самые радикальные произведения при разделе ГМНЗИ в 1948-м, мужественно парировала глубокомысленные аргументы академиков вроде « Такие художники, как Матисс, выражают полный маразм современного Запада » и отстояла постоянную выставку.

Анри Руссо. «Нападение тигра на буйвола», 1908–1909 годы
Фото: Musée d’Etat de l’Ermitage, Saint‐PetersbourgС известной натяжкой можно даже утверждать, что борьба двух музейных гигантов за наследство Щукина и Морозова, осложненная претензиями непосредственных наследников коллекционеров, которые, в частности, угрожали арестом вывозившимся на зарубежные выставки картинам, поспособствовала расширению и модернизации Эрмитажа и ГМИИ. ГМИИ возмущался, что в Эрмитаже некуда повесить крупноразмерные работы Мориса Дени и Пьера Боннара,— Эрмитаж бросался ремонтировать залы Главного штаба, чтобы выставить огромные декоративные панно, заказанные Дени и Боннару Морозовым, так отчасти и родилась концепция Главного штаба как музея модернизма и современного искусства. Тем временем и ГМИИ отделил щукинско-морозовские собрания от слепков, открыв специальную Галерею искусства стран Европы и Америки XIX-XX веков во флигеле голицынской усадьбы, где ранее помещался Музей личных коллекций. Более того, концепция будущего « Музейного городка » ГМИИ предполагает, что главный корпус усадьбы Голицыных — после реконструкции по проекту Юрия Аввакумова — превратится в особую Галерею искусства импрессионистов и постимпрессионистов. Можно не сомневаться, что в светлых и просторных аввакумовских залах им будет лучше, чем на нынешней темной и тесной экспозиции. Но собрание Щукина будет скорее всего по-прежнему перемешано с собранием Морозова — ведь, в отличие от американских, отечественные музеи обычно не снисходят до уважения к памяти коллекционера, и гмиишный Музей личных коллекций был редким исключением. Эрмитаж, например, открыл в залах Главного штаба целую « Галерею памяти Щукина и братьев Морозовых », но развесил работы не по собраниям, а как принято в музее — по хронологии и мастерам. Так что в зале Поля Сезанна, например, Щукин и Морозов встречаются со своими немецкими товарищами по несчастью Кребсом и Келлером, жертвы национализации — с жертвами трофейных комиссий. Вряд ли это то, о чем мечтал более чем добросовестный приобретатель Щукин, всегда честно плативший по счетам, когда после Февральской революции 1917-го соглашался « предоставить в общественную собственность свое всемирно прославившееся собрание » — на правах отдельной галереи.
Словом, парижская выставка « Иконы модернизма. Собрание Щукина », наконец-то отделяющая великого коллекционера от соперников и непрошеных коллег,— большое событие. И конечно, Сергей Щукин предстанет на ней во всем блеске своего независимого — он, в отличие от Ивана Морозова, советов у Валентина Серова или Мориса Дени не просил, действовал самостоятельно, на собственный страх и риск,— и авангардного вкуса. Купивший « Танец » и « Музыку » Матисса под дружное улюлюканье недалеких любителей изящного — Александр Бенуа назовет эту покупку подвигом. Оценивший Пикассо чуть ли не одновременно с Гертрудой Стайн. Открывший свой дом — этакое окно в революционно-артистический Париж — молодым художникам. Неслучайно на выставке, кроме 130 лучших работ щукинской коллекции, будет русский авангард, в воспитании которого Щукин сыграл кардинальную роль. Но, к сожалению, сегодня невозможно представить себе такую выставку, на которой будет не 130 лучших, а все 256 работ коллекции. Все Жан-Луи Форены, Морисы Лобры, Шарли Герены, Анри Мангены, Жаны Пюи, Фернаны Пие, Шарли Котте и другие полузабытые художники, служившие фоном героической эпохи. Их присутствие на выставке, безусловно, снизило бы пафос, но зато представило бы Щукина и его пресловутый вкус во всей полноте — страстей, опыта и ошибок трудных.
Сюзан Паже о коллекции Щукина в Fondation Louis Vuitton
Журнал « Коммерсантъ Weekend » №26 от 12.08.2016, стр. 23
Авторы: Анна Толстова Темы: Выставки и музеи
PDF-ВЕРСИЯ PDF-ВЕРСИЯ ПЕЧАТЬ ОТПРАВИТЬ НА ПЕЧАТЬ ОБСУДИТЬ -
Interview de Suzanne Pagé sur l’exposition à venir de la Collection Chtchoukine chez Vuitton

«Он упорно забирался в те области, где художники ломали правила»
Сюзан Паже о коллекции Щукина в Fondation Louis Vuitton12.08.2016
В Париже в октябре открывается выставка « Шедевры нового искусства. Собрание И.С. Щукина ». Вещи из ГМИИ имени Пушкина и Государственного Эрмитажа, входившие в состав знаменитой коллекции, а затем составлявшие основу Государственного музея нового западного искусства, соберутся вместе под крышей Fondation Louis Vuitton. Алексей Тарханов поговорил об октябрьском событии с художественным директором музея Сюзан Паже
Сюзан Паже входит во все мыслимые списки самых влиятельных женщин современного искусства. До того как возглавить Fondation Louis Vuitton, она прославилась своей работой в Парижском музее современного искусства, дважды была куратором французского павильона на Венецианской биеннале, входила в жюри главных художественных премий. С 2006-го она — художественный директор Fondation Louis Vuitton, нового музея, открывшегося в 2014-м в здании, построенном для него Фрэнком Гери.
Что самое интересное для вас на октябрьской выставке?
Пути искусства в ХХ веке, идущие из Франции, проходят через Россию, Москву. У вас в Москве начинает происходить нечто очень важное, появляется новый художественный центр силы. И все это — усилиями одного-единственного человека, одного русского богача, выдающегося коллекционера, создателя одного из главных собраний века. Это говорит нам о важности даже одиноких усилий и о мощи человеческой страсти.
Этот человек — Сергей Иванович Щукин — давно умер, а его коллекция давно не существует. Знают ли о ней во Франции? И если знают, то что?
Среди профессионалов не найдешь никого, кто не знал бы про эту коллекцию. Она — часть мифологии нового искусства. Для французской публики, как, впрочем, думаю, и для публики в России, это не самая известная история. Тем более пора ее рассказать заново.
К вещам из собрания Щукина куратор выставки, бывший директор Музея Пикассо Анна Балдассари, добавляет работы русского авангарда, появившиеся много позже.
Искусство кормит искусство, и коллекция Щукина служила маяком для авангардистов тех времен. Мне кажется, эти вещи тоже важно показывать, возможно, сам коллекционер это бы одобрил.
В частный музей — Fondation Louis Vuitton — отправляются удивительные вещи, которые в таком составе никогда не покидали Россию. Ни один государственный музей во Франции, мне кажется, не смог бы себе позволить такую роскошь.
Fondation Louis Vuitton — такой же музей, как и все остальные. То, что его финансирует глава LVMH Бернар Арно, никак не меняет его миссии. Наоборот, открывает новые возможности. Тот же « Танец » Матисса только что был у нас на выставке « Ключи страсти ». Как и « Крик » Мунка, например. Так что нам свойственно принимать замечательные работы, что нисколько не уменьшает нашей глубокой благодарности Эрмитажу и Пушкинскому музею.
Как в русской частной коллекции оказались самые знаменитые произведения французского искусства? Щукин ведь приезжал в Париж не за тем, что уже было известно и прославлено, а за тем, что только появлялось, чему еще не было названия.
В коллекции Щукина меня больше всего поражает эволюция ее создателя. Путь собирателя, который начинает с романтических и классических работ, потом приходит к импрессионистам. Это важный момент, но он идет дальше, меняя свою палитру, превращая свою коллекцию в нечто большее, чем просто собрание картин. Он вдруг понял, что искусство уносит вас очень далеко, но, чтобы зайти так далеко, надо многое знать и исследовать, надо иметь опыт и, наконец, смелость, чтобы принять на себя такой риск.
То есть в коллекции Щукина вас больше всего интересует сам Щукин?
Да, его жизнь и его сила. Он коллекционирует не комфортабельное, уютное искусство — а ведь он покупает картины для своего собственного дома. Жить среди таких вещей — пребывать в состоянии постоянного стресса. Меня поразила история с « Танцем ». Мы считаем его шедевром, но посмотрите на него глазами современников. Эту работу Матисса все ненавидят в Париже: вместо красоты он воспевает какое-то уродство. В первый раз уродство возводится в ранг искусства. Голые люди, это же шокирует, что это? Искусство ли это вообще? И мне нравится то, что Щукин сам не уверен в своем выборе, он не знает, вывешивать ли эту работу при входе в свой дом или нет. Он колеблется и, наконец, уже в Москве решается и еще дополняет « Танец » — парной ему « Музыкой »! В этом сила настоящего коллекционера. В момент, когда судьба Матисса как художника под угрозой, он его поддерживает, мотивирует, заставляет работать дальше.
Вы считаете, что речь идет об уникальном даре предвидения?
Щукин не всегда предвидел, куда он идет, его критиковали и проклинали, но он упорно забирался в те области, где происходило самое удивительное, где художники ломали правила. Это поразительно, как человек, обладавший незаурядными познаниями в искусстве, доверился не книгам, не советчикам, а своему собственному глазу. Он уступил своей страсти, своему внутреннему пламени. В моих глазах — в этом его успех.
Подробнее: http://www.kommersant.ru/doc/3054554














