На прошлой неделе суд признал Константина Лебедева одним из организаторов беспорядков на Болотной площади 6 мая, а оппозиция признала его предателем. Заключивший сделку со следствием и приговоренный к 2,5 годам колонии Лебедев рассказал Олесе Герасименко, как, где и с кем он планировал совершить революцию.

О деле Константина Лебедева «Власть» писала в материале«Сидетель по делу» в №14 от 15 апреля.

«На Леню и Сережу я дал полные показания, но это только наше дело»

Я ждал срок два-три года. Поэтому обжаловать пока не вижу смысла. Адвокат говорит, что просить об условно-досрочном освобождении смогу через год.

Я признал организацию массовых беспорядков 6 мая совместно с Сергеем Удальцовым, Леонидом Развозжаевым и Гиви Таргамадзе. Также я признал подготовку к будущим массовым беспорядкам в неопределенное время с теми же участниками.

Нет, меня не пытали.

Я убедился, что у следствия есть исчерпывающие доказательства нашей вины. Увидел, что следствие получило явку Леонида Развозжаева. Она определила дальнейшую деятельность следствия, а так как Леня был посвящен полностью во все, то явка не оставила для следствия никаких серьезных пробелов.

До моей сделки, разумеется. Мне о ней стало известно в 20-х числах октября, а мое соглашение со следствием датируется 7 ноября. Для меня очевидно, что вся эта история с судом, прокуратурой и СК — одна большая фикция. Я предполагал, что видео, прослушку телефонных разговоров и скайпа получили оперативной разработкой, и я прекрасно понимал, что решение на самом верху давно принято. И что независимо от того, как мы будем дергаться, все равно нас ждет обвинительный приговор. У меня был выбор такой: либо упереться рогом, и закончилось бы все очень печально, десятилетним максимальным сроком. Была альтернатива — признать очевидное, именно очевидное. Я ни слова в своих показаниях не соврал и никого не оговаривал. Я не дурак и понимаю, что им нужен был Удальцов. Я во всем сознался и добился отношения «Иди, мальчик, мы тебе по минимуму дадим, ты нам не интересен». Идти на рожон сломя голову, получать десятку и все равно никого этим не спасти — ну это был выбор, который достоин фанатика, но не разумного человека.

Я себя предателем в данном случае не чувствую. Люди, которые участвовали в этом деле, знали, на что идут, и знали, что такой результат возможен. Что касается всех участников этих массовых беспорядков, то я ни на кого показаний, которые могли бы привести к отягощению их участи, не давал. На Леню и Сережу — да, но это только наше дело. Мы знали, на что идем, и масштаб, который мы себе мыслили, предполагал серьезность последствий.

Создание мощной левой партии, получение денег из-за рубежа, по крайней мере об этом говорил Таргамадзе, и в конце концов вхождение в органы власти. То есть фактически замена собой КПРФ с перспективой вывода Удальцова в политики федерального уровня.

Нет, но мы понимаем, как власть относится к Удальцову и что выход людей на Сахарова власть очень напугал. Понятно, что организаторы этих мероприятий недвусмысленно заявляют, что текущий режим должен быть демонтирован. Вхождение Удальцова во власть предполагает, что со временем из этой власти будут выдавлены все другие люди, которые к этой власти шли через кровь и трупы и отдавать ее не намерены.

Это было давно. Рекламное агентство, в котором я работал, закрылось в кризис 1998 года. Я был членом Российской коммунистической рабочей партии, доходов это не приносило, а наоборот, требовало средств. «Идущим» я сильно удивился: тогда это было невероятным — вкладывать деньги в политическую организацию. Я понял, что это интересно, поговорил со своим партийным руководством и пошел работать. Быстро стал пресс-секретарем, проработал несколько лет, участвовал во всех мероприятиях.

Честно говоря… Ну я потом спрашивал… Мы смеялись с нашими коммунистами. Зюганова особенно никто и так не любил.

Я пополнил ими домашнюю коллекцию, все, что смог забрать домой, забрал. Моя душа здесь спокойна.

Обстановка начала меняться политическая, Ходорковского посадили, начало формироваться движение «Наши», заточенное на подавление инакомыслия, стало сложно совмещать работу и взгляды, а так как у меня были политические амбиции, опыт и какие-то деньги накопленные, я решил уйти.

Первый импульс был, как у многих других, любопытство. До прихода к коммунистам я просто сидел на лавочке во дворе и бухал. Маркса я стал читать уже после вступления в партию. Я был из небогатой семьи, как молодой человек, любил протест. Когда поработал в котельной, окончательно понял, что такое пролетариат. Потом я начал понимать, что пикетики, митинги не работают, и поехал за технологий на Майдан.

В 2005 году на Украине в конце Майдана. Я на протяжении нескольких месяцев участвовал в «оранжевой революции». Ребята из движения «Черная пора» начали мне доверять и познакомили со своими спонсорами и учителями — командой Таргамадзе. Потому что я не словом, а делом доказал, что на многое способен и многое могу.

Ну мы организовывали толпы. Мы помогали выводить институты на улицы. Мы в конфликтах с донецкими ребятами говорили: «Мы из Москвы и против Путина». Во всех делах участвовали. А то вон Яшин туда тоже приезжал — на два часа, книжки раздарил и уехал. Я так работать не могу. Мне надо во всем разобраться.

В 2006 году за работу в Белоруссии: я следил, как расходуют средства местные активисты. Задания были простые: проверить, расклеили ли плакаты, сколько на акции на самом деле было народу, поговорить с тем-то и тем-то человеком, передать инструкции. Так я туда и мотался: был въездной, они не въездные

Я считаю, что ребята из «Поры» сказали свое слово. А потом, если всех бояться, то никакого дела не сделаешь. Мы общались, они поняли, что я человек убежденный, с амбициями и знаю, что делать. То, что мы посвятили Майдану столько своего времени, для них было экзотикой, других таких людей тогда было мало.

Это сложно объяснить. Так бывает. Ну и потом, первое время там были крохи.

Оплачивали все расходы на проживание и питание и давали за неделю работы около тысячи евро. Еще небольшие деньги платили за то, что я для них писал анализ политической ситуации в России.

Через созданное мною движение «Смена», эта организация полностью существовала на неофициальные гранты из Грузии и Европы.

Я не хочу отвечать на этот вопрос.

«Ребята, по-другому не бывает»

По инициативе Таргамадзе. Когда начались протесты после выборов в Госдуму в 2011 году, он очень возбудился и захотел в это дело влезть. Как же ему — и в стороне быть. Он мне говорил: «Мне очень нравится Удальцов». Я его понимал, хотя, надо подчеркнуть, у нас на тот момент с Серегой были очень плохие отношения. Они решили предложить ему денег, меня это устраивало: хоть мы с Серегой и в терках, как говорится, но это хоть что-то левое и хоть как-то можно влиять.

Он спрашивал меня насчет Навального. Я ответил, что, мол, не вариант, он на это не пойдет. Он бы правда не пошел.

Просто у него не настолько чудовищная ситуация с ресурсами. Сейчас задним числом можно сказать: ну и зачем он все это сделал? Представь себе Серегу — известного, с нормальным количеством активистов, а денег не было вообще. Он очень хотел личной политической независимости. Можно для поездки в Новосибирск запрячь принципиальность, честность и еще несколько коней, но далеко ты уедешь? Когда нас упрекают, что мы подставили честных людей, то мне хочется ответить: ребята, по-другому не бывает. Подпольная работа и фандрайзинг — часть жизни оппозиции. А вам знать об этом не обязательно.

Как ни странно, нет. Помню, мы встретились в «Елках-Палках»: надо было решать, ехать на встречу или нет. Я им честно сказал: этот человек — глава комитета парламента Грузии по обороне и безопасности, это шаг в совершенно другой для нас мир, давайте подумаем, надо нам это или нет. Сейчас я думаю, не было бы там Лени — ничего бы не было. Он увидел возможность спокойно заниматься любимым делом — политикой, потому и стал самым активным лоббистом встречи с Таргамадзе. Если бы тогда мы думали не о деньгах на партию, а о том, что это дело нам всем грозит десятью годами отсидки, мы бы потупили глаза, встали и разошлись. Но мы разговаривали до беспорядков 6 мая. Более того, я уверен, что, случись эта история лет пять назад, мы бы отделались только фильмом, сколько их таких клепали. Мы бы утерлись и пошли бы дальше.

В таком составе три раза. Первый раз — в марте 2012 года. Приехали на машине депутата Ильи Пономарева, Леня на ней Удальцова везде возил. Приехали, познакомились, выпили. Попытались написать какую-то смету, но уж пьяные были. С Гиви всегда было много народу, у него вообще была привычка возить с собой свиту. Однажды он куда-то приехал с делегацией 40 человек. Заселились в отеле, посидели-погудели, как обычно. Вообще, дела решаются как: два дня пьют, на третий чего-то придумывают, потом уезжают. Так вот эти 42 человека погудели, ломятся в аэропорт. Потом смотрят: что за херня, а где главный-то? Главного забыли в отеле. Не разбудили, он там спать остался.

Потом мы ездили в июне и третий раз — в конце августа, из Литвы на машине с Василичем (Таргамадзе.— «Власть»). Перед этим мы 26 бутылок вина вчетвером выпили за вечер в Литве. И тут Василич говорит: «Срочно едем в Минск, звони Сереге». Я, тоже пьяный, как-то невнятно позвонил Сереге, он под Брянском где-то был. За нами машина с дипломатическими номерами приехала. За руль садится пьянющий посол Грузии в Литве, который с нами эти бутылки и пил. И на скорости 140 км в час мы летим до границы. Там садимся в другую машину с дипномерами, уже, видимо, посла Грузии в Белоруссии. На ней приезжаем в квартиру, начинаем добухивать. Серега с Леней приехали на следующий день, и мы начали пить все вместе. Когда летели назад, я, сильно пьяный, в аэропорту боялся, что сейчас нас с Серегой кто-то на фотоаппарат заснимет. Стюардессы в ужасе были, я молился, чтобы они его не узнали.

Это другая культура, не наша. С грузинами если не пьешь — ты им не друг. В этом невменяемом состоянии они дела и вели. Василич — это хронь, он реально алкоголик, разложившийся человек. Как активист и стратег он уже успокоился.

Второй встречи. В июне. На ней было человек восемь, все время кто-то приходил и уходил. Был я, Серега, Леня, еще мой давний напарник Аймалетдинов. Правда, Алимыч во встрече практически не участвовал — он уже с утра надрался и спал. Таргамадзе, читавший российским активистам на семинарах в Литве лекции о протестах Меладзе, борец еще был Георгий, фамилию не знаю, с Карелиным боролся. Он огромный, они его Лукой Брази звали (персонаж гангстерской драмы «Крестный отец».— «Власть»). Еще какой-то человек из посольства сидел. Народу было много.

Нет. Я действительно иногда вел аудиозаписи грузин. Но не в этот раз. Зачем вел? В 2010 году, когда они пригласили меня поработать в Минск в очередной раз, я уже знал, что с 2008 года они помирились с белорусами. Лукашенко тогда развернулся в сторону Европы, и к нему приехал Березовский. Грузины помирились с белорусами и через Сухаренко, тогдашнего главу КГБ Белоруссии, начали туда наезживать. И в 2010 году Таргамадзе рассказал мне, на каких условиях это произошло: они очень хотели, чтобы Лукашенко отвернулся от России. Одним из условий было, что все свои данные по белорусской оппозиции, с которой они работали очень давно и вложили туда много денег, они сдают КГБ. Они рассказали им обо всех спонсированных ими акциях и сдали всех белорусских оппозиционеров, с кем они работали. На выборах в 2010 году они дали мне задание: походи по друзьям-оппозиционерам, узнай их планы и расскажи нам. После этого я купил диктофон и стал записывать такие разговоры. Дал послушать местным друзьям-активистами, они, конечно, охренели. Ситуация была неприятная.

Ну это были такие возможности… У них есть деньги. Для нас, для левых, это редкость. Мы не либералы. У нас денег не было и в перспективе никогда не будет. Я принял решение, что терять ресурс в виде председателя парламентского комитета по безопасности и лучшего друга президента нельзя.

Для меня все было просто. Всякая копейка на борьбу с режимом священна.

Вопрос не в деньгах, а в условиях. В нашем случае мы не подозревали о таких последствиях. Эта история — двойная разводка. Мы пытались развести их на деньги за возможность почувствовать сопричастность к большому процессу, что им очень важно, потому что Таргамадзе с этого кормится. У него имидж такой — устроителя революций где угодно, щелкнул пальцами — и на улицы вышли десять тысяч человек. Гиви хотел от нас беспорядков — хоть каких-то. Они нам говорили: «Вы сейчас хорошо поработаете, а мы вам поездку в Лондон устроим и денег на вашу партию». Возможно, мы друг другу просто врали. Я не считаю это чем-то экстраординарным, меня вот жуликом беспринципным называют, но я не согласен. Наше сложное финансовое положение вынуждает нас обращаться к людям, которые в другой обстановке являлись бы нашими врагами. А стали тактическими союзниками. Естественно, цели у нас с Таргамадзе были разные, мы сошлись в этом узком пространстве, попытались что-то сделать, ну и вот результат. Я не кривил душой, с Серегой и Леней был честен, сразу им сказал, кто эти люди. Гиви я тоже говорил, чтобы он не надеялся, что мы потом будем ему пятки лизать. Я за предателя себя не считаю.

Наверное, подумав о своем политическом имидже, я должен был держаться до последнего, сидеть десять лет, остаться без здоровья и зубов. Может, это было бы правильно. Но когда я, занимаясь политикой почти 15 лет, слышу такие упреки от людей, которые два месяца участвовали в акциях, и ничего страшнее поноса им не грозило, мне это кажется странным. Или когда меня адвокаты начинают учить, как революцию делать. Виолетта Волкова убеждала моего адвоката Лаврова: не волнуйся, мол, все будет в порядке, делай, как мы тебе скажем, требуй от Лебедева ни в чем не признаваться, и политическое убежище в Америке тебе обеспечено. Поставки грузинского вина — это чушь, которую мы придумали вместе с Волковой, а она сейчас отрицает согласованность нашей позиции. Вообще Волкова и Фейгин — это лжеадвокаты, плакальщики, чья работа — идти за гробом, а не спасать подзащитного.

Нет. Смысла не было. Диктофон нужен был, чтобы в случае, если они решили бы поступить с нами как с белорусами, я мог бы на них хоть как-то воздействовать. Белорусская история мне показала, что люди действуют в своих национальных интересах. Наши интересы с их пересекаются только в одном пункте — они ненавидят Путина и мы его ненавидим. Поэтому доверия с нашей стороны им не было.

Камера была куплена после думских выборов 2007 года для наблюдателей. Тогда за открытую съемку выгоняли с участка, вот мы и решили средств прикупить. Я ее купил на ВДНХ, она выглядит как пуговица.

Я его просто сам не нашел. То есть он когда-то был, шел в комплекте с камерой, понятно. И я его использовал однажды — на съемках акции арт-группы «Война» «Смерть таджика» в «Ашане». Я был с обычной камерой в руках и со скрытой на всякий случай.

Ну а какая разница, это же камера в виде пуговицы.

Ну да, видимо… Сейчас пытаюсь вспомнить. Да, точно, я ее тогда использовал. Она же отвинчивается и переставляется.

Нет, так ни разу и не использовал. А регистратор просто потерялся. Все это валялось в куче, вперемешку с одеждой. Я даже про камеру забыл. Ну и понятно же, что съемки, попавшие в «Анатомию протеста», велись не с такой камеры.

Мое мнение — встроенная в телевизор.

Вариантов много, я склоняюсь, что писалось самими грузинами на всякий случай. Я и Сереге говорил: ты же понимаешь, что они нас пишут? Он отвечал: понимаю. Но мы не верили, что им потребуется нас когда-либо сливать. Я до их пор не могу понять причины, по которой это могло произойти, потому не берусь однозначно утверждать, что это грузины нас снимали. Единственное, у них мог быть перерасход. Они хватанули где-то денег, после 6 мая ничего серьезного не произошло, а деньги уже хватанули, вот и решили нас слить, чтобы потом ответ не держать. Еще есть такой персонаж Анатолий Моткин, эмиссар Березовского, он был в курсе всех дел, грузины ему весьма доверяли. Он такой настоящий делец. И этот человек мог вести какую-то свою игру. Все квартиры, где мы собирались, он знал и мог снимать. Все могло быть.

Есть версия, что ушло из Лондона. Однозначно мы не знаем. Если у Гивика правда был выход на Бородина (бывший президент Банка Москвы Андрей Бородин, находится под уголовным преследованием в России и получил политическое убежище в Великобритании.— «Власть»), он мог ему эту запись предъявить как доказательство того, что он с нами работает. И Гиви говорил, что пол-ляма они уже получили от Бородина. Но я не думаю, что те деньги, что он давал нам, были бородинские. Все-таки он с ним позже стал говорить на эту тему. Чьи — хрен его знает.

Нет, конечно, все-таки многовато для него одного. Грузинские правительственные деньги? Вряд ли, это какая же должна быть статья расхода. В общем, Гиви мне уверенно говорил, что половина миллиона у него уже есть. И что у него есть надежная связь через Березовского с беглыми бизнесменам, звучала фамилия Бородина и еще какая-то, уже не помню, у меня даже визитка была. Бородин якобы обещал собрать всего десять миллионов. Ехать втроем в Лондон разговаривать о деньгах мы планировали с августа, все переносили, ну а потом нас арестовали.

Надо знать Леню. Он очень нетерпеливый парень, и все эти деньги он воспринял близко к сердцу. В свое время он жил в достатке, и память о сытых годах его не оставляла. Он мучился, что живет за счет жены. Он всегда хотел стать профессиональным революционером, чтобы не надо было думать о бизнесе и чтобы родственники не пилили. Он хотел гарантированного дохода.

Скажем так, он воспринял близко к сердцу задачу разводить грузин на деньги. И по-моему, захотел казаться более сумасшедшем, чем есть на самом деле. Конечно, никаких возможностей взорвать Транссиб или перекрыть его не было. Вообще, много из того, что предлагали и сами грузины, имело мало общего с реальностью. Предлагали измазать здание ФСБ валерианой, чтоб коты сбежались, или запустить воздушный шар с изображением Путина и расстрелять его. Еще были идеи спровоцировать охрану Кадырова, перекрыв дорогу его кортежу. Нанять или угнать грузовики с автобусами и на митингах отгораживаться ими от полиции.

Все деньги всегда шли только через меня, я заведовал всей бухгалтерией. Знали о них Серега, Леня, я и Алимыч. Была четкая установка, что больше никого мы в это дело не посвящаем.

Оговорено было $35 тыс. в месяц. Сумма невеликая, но для леваков все определяющая. Передавали деньги траншами мне: покупал в переходе метро телефон с симкой, узнавал время и место встречи, показывал пришедшему человеку паспорт и получал деньги в конверте.

У каждого была зарплата около полтинника, а основные суммы на акции в долларах я передавал Лене. Серега лично предпочитал денег не брать.

В июне, после 6 мая, мы получили $90 тыс. На эту сумму были куплены машины Развозжаеву и Насте Удальцовой. Еще ушли на листовки, около 70 тыс. рублей каждый тираж, флаги, расходы на штаб, Леня там набрал команду. Поездки. В кабаках я платил из остатков. Вообще деньги всегда хранились у меня.

В августе — $42 тыс.

Да ничего не осталось.

Врут они. Но по-разному. Ну Серега принял нашу первоначальную версию показаний: что были какие-то бизнесмены, говорили о поставках вина. Ну он все-таки вождь, ему надо до конца стоять. Хотя не вижу смысла. Таргамадзе врет, потому что это для него большой репутационный удар. Развозжаев написал исчерпывающую явку, мои показания ее подтверждают.

«С точки зрения человека, которого прижали к стенке, я раскаиваюсь»

Все неустановленные лица могут жить спокойно. Я четко исполнял досудебное соглашение и сказал следствию все, что его интересовало, но не больше.

Да дурак я. Ну подумал, ну фильм и фильм. И чего? Почему я должен не возвращаться? Я не верил, что такое возможно.

Да, знаю.

Нет, это не правда. У меня с Аймалетдиновым всегда были дружеские отношения. Ни один человек, пообщавшись с ним, не скажет, что он нормальный. Но у него очень интересно устроенные мозги, отчасти он выполнял роль моей музы.

Но иногда и слуги.

Ну просто выполнял ряд поручений. И, по последним данным, на Алимыча давило следствие и чего-то требовало, а для него это было серьезное психическое испытание. Он с нами к грузинам ездил тупо побухать. Он воспринимал это как увеселительные поездки. И вдруг они оказали серьезным делом, а он и не подозревал, что меня могут посадить.

Я так понял, что он решил как-нибудь мне нагадить, потому что посчитал, что именно я виноват в его бедах. А еще я выяснил, что у него были контакты с грузинами после моего ареста. Может, ему что-то пообещали за то, чтобы он грузин выгораживал. А пятно в биографии у меня одно, и самое очевидное.

Да, я хорошо знаю Колючего, он был начальником охраны в «Идущих вместе». До увольнения виделся с ним в офисе, после — на мероприятиях оппозиции, куда он ходил с непонятной мне целью. Здоровались по-приятельски. Больше никаких контактов у меня с ним не было.

Не хочу называть их имена, зачем им усложнять сейчас жизнь. Большинство из них уже вне политики.

За эти годы было очень много разных смет. Скорее всего, это смета расходов на мероприятие или на месяц. Я вел отчетность для спонсоров.

В электронном виде пересылать удобнее. Иногда распечатывал, в руки передавал. В основном, конечно, почтой пересылал.

Нет, не сотрудничал. Пару раз со мной пытался говорить Леша Улыбка, как почти со всеми другими активистами. И все. Но хочу подчеркнуть: за несколько месяцев до встречи Удальцова с Таргамадзе Серега (с которым у нас тогда были плохие отношения, я о нем нелестно отзывался, он обо мне) на собрании «Левого фронта» при всех заявил: «Лебедев подментованный». Его спросили, с чего он взял, на что тот ответил, мол, допрашивать не могу, но это мое убеждение. И спустя несколько месяцев он едет со мной в Минск знакомиться с одним из руководителей грузинских спецслужб. Ну что тут скажешь? Это лишь говорит о цене слухов про мою подментованность. Многие люди, которые сейчас кричат о происхождении моих денег, брали эти деньги и не спрашивали, откуда они, а теперь якобы прозрели.

Буду учить испанский, как бы все ни возмущались. Читать. В «Лефортово» всего Горького прочитал, надо кого-то новенького теперь. Заставят работать — буду работать.

Если откровенно, массовые беспорядки я готовил последние 14 лет своей жизни. Но в глазах правосудия я, конечно, совершал анигосударственные поступки. Мы с самого начала были приговорены. Я понимаю логику власти и с точки зрения человека, которого прижали к стенке, раскаиваюсь. Те омоновцы, которые получили камнем по голове, не должны были получить. Это я не готовил, за это я раскаиваться не могу, но за это мне придется ответить. Я создал условия для таких событий. У нас не получилась запланированная мирная акция. Но нельзя было кидаться камнями в полицию, в собственный перспективный электорат. Да власть и нанимает этих полицейских, бедняков, чтобы им плевали в рожу и били. Чтобы столкнулись две силы, угнетаемые режимом, чтобы режим выжил. Человек, который кидает камень в полицейского,— поневоле провокатор, даже если он делает это в честнейшем порыве.

Я бы посоветовал всем активистам, которые воспринимают протест не просто как модную тусовку, быть готовыми, что вам, возможно, придется либо долго сидеть в тюрьме, либо даже за взгляды быть убитыми. Потому что я был к этому не готов. Мы все вместе пошли на это, потому что считали, что так будет лучше. Мы не видели другого пути. И если бы мы были осторожнее, мы могли бы победить. Но мы не смогли. Все, что мы сделали, касается только нас троих, это наша трагедия, и мы понесем кару. А вы как были честными людьми, так ими и остались.

Не уверен. Мне не имеет смысла продолжать этим заниматься, потому что ситуация, в которой я оказался самым большим негодяем, устраивает слишком много сторон.

Олеся Герасименко

DOJ  »  National Security Division  »  FARA

The Foreign Agents Registration Act (FARA) was enacted in 1938. FARA is a disclosure statute that requires persons acting as agents of foreign principals in a political or quasi-political capacity to make periodic public disclosure of their relationship with the foreign principal, as well as activities, receipts and disbursements in support of those activities.  Disclosure of the required information facilitates evaluation by the government and the American people of the statements and activities of such persons in light of their function as foreign agents. The FARA Registration Unit of the Counterespionage Section (CES) in the National Security Division (NSD) is responsible for the administration and enforcement of the Act.

Public information relating to the Foreign Agents Registration Act (FARA) may be obtained in person at the FARA Registration Unit Public Office located at:

Department of Justice/NSD
FARA Registration Unit
600 E Street, NW
BICN – Room 1300
Washington, DC 20004Hours of Operation:

Public Office:   Monday – Friday   11:00 a.m. – 3:00 p.m.
Deliveries:   Monday – Friday    8:30 a.m. – 5:00 p.m.

Send email to fara.public@usdoj.gov

See the FARA contact information page for more details.

22 U.S.C. § 611 et seq – United States Code

Title 28 C.F.R. Part 5 – Judicial Administration

Sur le même sujet

• Poutine, leader intransigeant quand les intérêts de la Russie sont en jeu (porte-parole)
• La Russie poursuivra son développement démocratique (Poutine)
• Sondage: les Russes fatigués de Poutine
• Espace: élargir le réseau de satellites russes (Poutine)
• La Russie crée un bon climat d’investissement (Poutine)

Multimédia

• Biographie et mandats présidentiels de Vladimir Poutine
• Vladimir Poutine, président sportif
• Les temps forts de la carrière de Vladimir Poutine

C’est la mode : tout le monde ou presque compare les années de stagnation de Brejnev à la stabilité de Poutine. Si le premier est surestimé car plusieurs générations de Soviétiques sont entrées dans la vie active au cours de cette période, le second est sous-estimé parce que tout se produit sous nos yeux, dans l’intervalle de vie d’une seule génération, écrit mercredi le quotidienNezavissimaïa gazeta.

Et s’il existe une nostalgie des années Brejnev, le miracle économique russe du XXIème siècle s’est littéralement manifesté hier – voire aujourd’hui. Le grand se voit de loin. Aujourd’hui, beaucoup ont du mal à apprécier ce dont ils sont témoins et acteurs.

La nostalgie du passé cache une méfiance et une crainte du lendemain. Au contraire, croire en l’avenir est directement lié à l’attitude positive que l’on adopte aujourd’hui. Ces thèses évidentes n’ont pas besoin de vérifications mais étant donné que ce sont les succès de la Russie poutinienne qui sont aujourd’hui sous le feu des critiques de l’élite intellectuelle, une nouvelle étude supplémentaire est nécessaire : quand est-il bon de vivre en Russie ?

Les points de repère sont évidents – ce sont les Jeux olympiques. Les JO de 1980 ont marqué le pic de l’ascension et le début du déclin de l’URSS. La Russie approche aujourd’hui des JO de Sotchi en 2014 en prenant de la vitesse, après s’être remise des échecs des années 1990.

La croissance actuelle est largement supérieure au cauchemar soviétique, avec un rôle hypertrophié du complexe militaro-industriel et des dépenses déraisonnables pour la défense. Mais combien de personnes en sont conscientes ? Cette question n’est pas futile, d’autant que ces derniers temps les nostalgiques d’Eltsine et de Gorbatchev s’activent : ils exigent des efforts conséquents pour rétablir les positions des groupes sociaux opprimés par les autorités, dont les minorités ethniques et sexuelles ainsi que certaines communautés professionnelles.

La stigmatisation de ces groupes sociaux comme victimes des actions du régime actuel – et la comparaison avec le passé – sont des éléments d’attaques contre le régime permettant d’élargir significativement les rangs des opposants, et de parler en leur nom. Le Centre d’analyse politique a eu l’idée de rédiger un rapport intitulé « D’Olympiade en Olympiade : le bien-être illusoire du « socialisme développé » et le miracle économique russe du XXIème siècle ».

Le centre insiste sur cette interprétation des événements pendant les 13 premières années du nouveau millénaire et les sondages montrent que la majeure partie de la population adhère à ce point de vue. Le phénomène de prospérité en Russie à l’époque de Poutine ne s’explique pas par la conjoncture économique extérieure mais avant tout par les décisions politiques du gouvernement russe. Cela ne satisfera certainement pas les critiques du régime qui voudraient prouver que la croissance économique ne se produit pas grâce mais malgré la politique de Poutine – ou qu’il n’existe aucune croissance économique mais au contraire des convulsions de groupes sociaux entiers dont la situation se détériore de jour en jour.

C’est pourquoi le centre n’a pas directement interrogé la population pour savoir comment elle se sentait aujourd’hui. Les résultats du sondage du Centre panrusse d’étude de l’opinion publique réalisé les 23-24 mars 2013 étaient choquants. Dans l’ensemble, la population est convaincue que les groupes qui disent aujourd’hui être offensés et subir une dégradation du niveau de vie ont à l’heure actuelle les meilleures opportunités. Ainsi, 56% ont déclaré qu’avec Poutine les entrepreneurs vivent mieux tandis qu’Eltsine n’a obtenu que 26%.

56% des personnes interrogées sont convaincues que les minorités sexuelles vivent mieux aujourd’hui qu’à l’époque d’Eltsine (7%), et qui plus est à l’époque de Brejnev (2%). Et c’est seulement lorsqu’on pose la question des enseignants (qui ont le plus souffert de la crise des années 1980-1990), que Brejnev est premier avec 49% contre 29% pour Poutine. Mais selon l’opinion répandue la situation évolue positivement.

Une chose est sûre : la prospérité des douze dernières années a touché tous les groupes sociaux. Certains ont gagné davantage, d’autres moins. Mais tout le monde a eu l’opportunité d’améliorer son niveau de vie – et pas seulement les hommes proches du gouvernement, tel que c’était le cas dans les années 1990.

Les Allemands ont une attitude contrastée envers le président russe. D’un côté, tous les hommes politiques allemands se souviennent du passé « KGBiste » de Poutine et attendent de lui des mesures dans l’esprit de l’oppression de la dissidence et de l’autoritarisme, écrit le quotidienNezavissimaïa gazeta du 11 avril.

Car c’est ainsi qu’agissaient les agents du KGB en Allemagne de l’Est, aujourd’hui pratiquement tous sur liste noire indépendamment de leur culpabilité personnelle.

D’autre part, les Allemands disciplinés et respectueux de la loi ne peuvent pas nier que Poutine – quoi qu’en disent ses opposants russes – est un président légitimement élu dans un pays ayant des liens économiques et historiques solides avec l’Allemagne.

Malheureusement pour les deux camps, la visite de Poutine en Allemagne a été ternie par les procureurs russes. La veille de sa venue, ils ont mené des vérifications dans les bureaux de fondations politiques allemandes implantées en Russie. Une opération qualifiée de « descente » par l’hebdomadaire Spiegel.
Comme s’il était question d’organisations mafieuses. Probablement ces actions maladroites ont créé une atmosphère assez négative, contrairement aux visites antérieures. La radio allemande Deutsche Welle débat à nouveau pour savoir quelle conduite adopter avec la Russie – les journaux allemands s’entendent pour dire que le partenariat est impossible sans évoquer les droits de l’homme.

La précédente visite de Poutine à la foire de Hanovre avait eu lieu il y a huit ans, à l’époque du chancelier Gerhard Schröder. Les deux hommes politiques avaient visité les salles d’exposition en échangeant des plaisanteries, posé devant les photographes dans la cabine d’un tracteur géant, annoncé des chiffres astronomiques témoignant du succès du partenariat entre les deux pays et signé un accord stratégique pour l’éducation et la santé. Tout était parfaitement en ordre dans les relations entre les deux présidents et, par conséquent, entre Moscou et Berlin. Beaucoup de choses ont changé depuis.

Le quotidien Süddeutsche Zeitung remarque que Vladimir Poutine n’a jamais été considéré comme un démocrate pur mais on voulait croire qu’en Russie, tout changeait progressivement pour le mieux – vers la démocratie, un Etat de droit et des libertés civiles. Cette foi déterminait la position allemande envers la Russie, qualifiée tantôt de partenaire stratégique, tantôt de partenaire pour la modernisation.

A quelques mois des législatives de septembre, un débat a été lancé en Allemagne sur les relations russo-allemandes. Le candidat du Parti social-démocrate d’Allemagne (SPD) Peer Steinbrück a récemment appelé à ne pas appliquer à la Russie les « normes occidentales » et à éviter la critique publique afin de conserver un dialogue et de bonnes relations. Les partisans de cette politique aiment se faire passer pour les véritables amis de la Russie, écrit le Süddeutsche Zeitung. Ils estiment que ce n’est pas à l’Allemagne de donner des leçons. Les entrepreneurs allemands qui investissent activement en Russie sont également de cet avis.