Auteur/autrice : Jean-Claude

  • ANNEXE EN 2018 DE LA MONOGRAPHIE « MALÉVITCH » (PARIS-KIEV, 2012) : « Torse féminin N° 1 de Malévitch : un archétype d’une nouvelle iconicité suprématiste » 

  • Библиография Жан-Клод МАРКАДЭ МАЛЕВИЧ (PARIS-KIEV, 2012) МОНОГРАФИЯ

     

     

     

    БИБЛИОГРАФИЯ ( в 2012 ГОДУ)

     

     

    CATALOGUES RAISONNÉS

     

    Troels Andersen, Malevich. Catalogue raisonné of the Berlin Exhibition 1927, Amsterdam, Stedelijk Museum, 1970

     

    Donald Karshan, Malevich. The Graphic Work : 1913-1930. A Print Catalogue Raisonné, Jerusalem, The Israel Museum, 1975

     

    Евгения Петрова et altri, Казимир Малевич в Русском Музее, СанктПетербург, Palace Editions, 2000 (также пo-английски)

     

    Andrei Nakov, Kazimir Malewicz. Catalogue raisonné, Paris, Adam Birot, 2002

     

    Troels Andersen, K.S. Malevich. The Leporskaya Archive, Aarhus University Press, 2011

     

     

    CОЧИНЕНИЯ

     

    ПО-РУССКИ :

     

    Дмитрий Сарабьянов, Александра Шатских, Казимир Малевич. Живопись и теория, Москва, Искусство, 1993, c. 191-378

     

    Казимир Малевич, Собрание сочинений в пяти томах (под ред. Александры Шатских), 5 т., Москва, «Гилея», 1995-2004

     

    Казимир Малевич, Поэзия, Москва, «Эпифания», 2000 (под ред. Александры Шатских)

     

    ПО-УКРАИНСКИ :

     

    Дмитро Горбачов, « Він та я були укрaїнці» :  Малевич та Україна, Київ, Сим Студия, 2006, c. 12-173

     

    ПОНEМЕЦКИ :

    Malewitsch, Die gegenstandslose Welt (hrgg. u. übers. v. A. von Riesen, München, Bauhausbücher, 1927

     Kasimir Malewitsch, Suprematismus. Die gegenstandslose Welt (hrgg. u. übers. v. Hans von Riesen), Köln, DuMont-Schauberg, 1962

     

    Kazimir Malevič, Gott ist nicht gestürzt! Schriften zu Kunst, Kirche, Fabrik (hrgg. u. übers. v. Aage A. Hansen-Löve), München-Wien, Carl Hanser, 2004

     

     

    ПОАНГЛИЙСКИ :

     

    Malevich, Essays on Art (edited by Troels Andersen), 4 т., Copenhagen, Borgen, 1968-1978

     

    ПОСЛОВАТСКИ :

     

    Malevič, O nepredmetnom svete (preklad  Nadia Čelpanova), Bratislava, 1968

     

     

     

    ПОФРАНЦУЗСКИ :

     

    Kazimir Malévitch, Écrits (éd. Jean-Claude Marcadé), 4 т., Lausanne, L’Âge d’Homme, 1974-1994

     

    Malévitch, Écrits (éd. A. Nakov), Paris, Champ Libre, 1975

     

    1. Malévitch, La paresse comme vérité effective de l’homme Paris, Allia, 1995 ( trad. R. Gayraud)

     

    Kazimir Malévitch, Le  Suprématisme. Le Monde sans-objet ou le repos éternel (trad. Gérard Conio), CH-Gollion, Infolio, 2011

     

     

    ПО-ИТАЛЬЯНСКИ :

     

    Kazimir S. Malevič, Scritti (a cura de  A. Nakov), Milano, Feltrinelli, 1977

     

    Kazimir Malevič, Non si sa a chi appartenga il colore. Scritti teorico-filosofici, Firenze, Hopefulmonster, 2012 (a cura de Nadia Caprioglio , Jean-Claude Marcadé , trad. Nadia Caprioglio) [в наборе (testo a stampa)]

     

     

    ПО-СЕРБСКО-ХОРВАТСКИ :

     

    Kazimir Maljevič, Suprematizam. Bespredmetnost (priredio  Slobodan Mjušković), Beograd, 1980 (содержит самую полную

    библиографию малевичеведческой литературы до 1980 года)

     

     

    КНИГИ И СБОРНИКИ О МАЛЕВИЧЕ

     

    Emmanuel Martineau, Malévitch et la philosophie, Lausanne, L’Âge d’ Homme, 1977

    Charlotte Douglas, John Bowlt (eds.), Soviet Union/Union soviétique, vo. 5, fasc. 2, Arizona State University, 1977

    Jean-Claude Marcadé (éd.), Colloque international tenu au Musée d’art moderne, Centre Georges Pompidou, Paris, 4 et 5 mai 1978, Lausanne, L’Âge d’ Homme, 1979

    Charlotte Douglas, Swans of Other Worlds : Kazimir Malevich and the Origins of Abstraction, Ann Arbor, UMI Research Press, 1980

    William Sherwin Simmons, Kasimir Malevich’s Black Square and the Genesis of Suprematism 1907-1915, New York, Garland Publishing Inc., 1981

    Larissa Zhadowa, Suche und Experiment : Russische and Sowjetische Kunst 1910 bis 1930, Dresden, 1982 – English  Edition : Malevich : Suprematism and Revolution in Russian Art 1910-1930, London, Thames & Hudson, 1982

    Jean-Claude Marcadé (éd.), Malévitch. Cahier I, Lausanne, L’Âge d’Homme, 1983

    Heiner Stachelhaus, Kasimir Malewitsch. Ein tragischer Konflikt, Düsseldorf, Claasen, 1989

    Eвгения Петрова et altri, Малевич. Художник и теоретик, Москва, «Советский художник», 1990 ( также английское, немецкое и французское издания)

    JeanClaude Marcadé, Malévitch, Paris, Casterman, 1990 [также на японском языке, Токио, Либропорд, 1994]

    Serge Fauchereau, K. Malévitch, Paris, Cercle d’Art, 1991 (также английское изданиe)

    Rainer Crone, David Moos, Kazimir Malevich. The Climax of Disclosure, München, Prestel, 1991 ( также немецкое изданиe)

    Gerd Steinmüller, Die suprematistischen Bilder von Kasimir Malewitsch : Malerei über Malerei, Bergisch Gladbach/Köln, Josef Eul, 1991

    Вячеслав Завалишин, Малевич, New York, Effect, 1992

    Дмитрий Сарабьянов, Александра Шатских, Казимир Малевич. Живопись и теория, Москва, Искусство, 1993

    Frédéric Valabrègue, Kazimir Sévérinovitch Malévitch, Marseille, Images en Manoeuvres, 1994

    Charlotte Douglas, Malevich, New York, Harry N. Abrams, 1994

    John Milner, Kazimir Malevich and the Art of Geometry, New Haven/London, Yale University Press, 1996

    Jiří Padrta, Kazimir Malevič a Suprematismus, Praha, Torst, 1996

    Александра Шатских, Казимир Малевич, Москва, Слово, 1997

    Bruno Duborgel, Malévitch. La question de l’icône, Université de Saint-Etienne, 1997

    Jeannot Simmen, Kasimir Malewitsch. Das schwarze Quadrat, Frankfurt/Main, Fischer, 1997

    Tатьяна Котович, Малевич. Классический авангард, Витебск, 13 выпусков, 1997-1912

    Hans-Peter Riese, Kasimir Malewitsch, Reinbeck, Rohwolt, 1999

    Ирина Карасик et altri, В круге Малевича, Санкт-Петербург, Palace Editions, 2000

    Andrzej Turowski, Malewicz w Warszawie : rekonstrukcje i symulacje, Krakow, 2002

    Margarita Tupitsyn, Malevich and Film, New Haven/London, Yale University Press, 2002

    Andrei Nakov, Malévitch aux avant-gardes de l’art moderne, Paris, Gallimard, 2003

    Gilles Néret, Kazimir Malévitch, 1878-1935 et le Suprématisme,  Köln, London, Los Angeles, Madrid, Paris, Tokyo, Taschen, 2003

    Иннеса Левкова-Ламм, Лицо квадрата. Мистерии Казимира Малевича, Москва, 2004

    И.А. Вакар, Т.Н. Михиенко, Малевич о себе. Современники о Малевиче. Письма. Документы. Воспоминания. Критика, Москва, РА, 2004 (2 томa)

    С.О. Хан-Магомедов, Супрематизм и архитектура (проблемы формообразования), Москва, «Архитектура-С», 2007

    1. Nakov, Kazimir Malewicz, le peintre absolu, Paris, Thalia, 2007 (4 т.)

    Charlotte Douglas, Christina Lodder, Rethinking Malevich, London, The Pindar Press, 2007

    Александра Шатских, Казимир Малевич и общество Супремус, Москва, Три квадрата, 2009

    Andrei Nakov, Black and White. A Suprematist Composition of 1915 by Kazimir Malevich, Göttingen, Steidl, 2009

    С.О. Хан-Магомедов, Казимир Малевич, Москва, C.Э. Гордеев, 2010

      

    КАТАЛОГИ

     

    Полная библиография каталогов от 1898 до 2000 года в : Andrei Nakov, Kazimir Malewicz. Catalogue raisonné, Paris, Adam Birot, 2002, с. 412-446

    Обширная библиография литературы о Малевиче до 2002 года в: AndrzejTurowski, Malewicz w Warszawie : rekonstrukcje i symulacje, Krakow, 2002, c. 500-514

    Много важных каталогов были опубликованы между 2002 и 2012 годами, среди них :

     

    Suzanne Pagé (éd.) Malévitch. Un choix dans les collections du Stedelijk Museum d’Amsterdam, Paris, Musée d’ Art Moderne de laVille de Paris, 2003

     

    Matthew Drutt (ed.), Malevich. Suprematism, New York, Solomon R. Guggenheim, 2003

     

    Александра Шатских, Казимир Малевич. Рисунки разных лет, Москва, Московский Центр Искусства, 2003

     

    Claudia Zevi, Evgenija Petrova (a cura de), Kazimir Malevič/Oltre la figurazione, oltre l’astrazione [Roma, Museo del Corso], Firenze, ArtificioSkira, 2005

     

    Jean-Claude Marcadé, Jean-Hubert Martin, Evgenia Petrova, Kasimir Malevich,Barcelona, Fundació Caixa Catalunya/ Bilbao, Museo de Bellas Artes, 2006 [также каталоги на кастильском и каталaнском языках]

    Katja Baudin, Elina Knorpp (hrsgg. v.),  Kasimir Malewitsch und der Suprematismus in der Sammlung Ludwig, Köln, Wienand/Museum Ludwig, 2011

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

  • ПРИЛОЖЕНИЕ 2018 ГОДА К МОНОГРАФИИ « МАЛЕВИЧ » 2012 ГОДА(PARIS-KIEV) : Жан-Клод МАРКАДЭ « ЖЕНСКИЙ ТОРС № 1 » МАЛЕВИЧА: ПРООБРАЗ НОВОЙ ПОСТСУПРЕМАТИЧЕСКОЙ ИКОННОСТИ

    ЖЕНСКИЙ ТОРС 1

     

    ЖЕНСКИЙ ТОРС 2

     

    ЖЕНСКИЙ ТОРС 3

    ЖЕНСКИЙ ТОРС 4

    Жан-Клод МАРКАДЭ

     

    « ЖЕНСКИЙ ТОРС № 1 » МАЛЕВИЧА: ПРООБРАЗ НОВОЙ ПОСТСУПРЕМАТИЧЕСКОЙ ИКОННОСТИ

     

    Картина « Женский торс № 1 » (масло на дереве, 41 х 31 см), которая появилась в Киевском частном собрании, приносит новое освещение одной довольно загадочной серии конца 1920-х годов, которая была показана в ретроспективной выставке Малевича в Гос. Третьяковской галерее в 1929 году и в Художественной галерее Киева в 1930 году. Остаётся трудно классифицировать продукцию художника после 1927 года. « Женский торс № 1 » позволяет нам привести в некоторый порядок эту важную часть живописного творчества украинского художника.

     

    КОНТЕКСТ

     

    Между 1928 и 1934 годами основоположник супрематизма интенсивно возвращается к живописи и создаёт больше двухсот произведений, точную хронологию которых невозможно сегодня установить. Мы лишь знаем, что для ретроспективной выставки в ГТГ в 1929 году и в Художественной галерее в 1930 году в Киеве, Малевич рисует ряд импрессионистских картин, которые он датирует началом ХХ века и по новому трактует крестьянскую тематику 1912-1913 годов, которую он тоже антидатирует.

    Художник реинтерпретирует тогда свой ранний кубофутуризм, оставляя старую датировку. Он датирует произведения, сделанные в конце 1920-х годов по живописной культуре, которые они представляют, а не по дате их исполнения. Таким образом, « Женский торс №1 » датирован 1910 годом, мы вернёмся дальше к этой проблеме. Целый ряд произведений (« Косарь » в ГТГ, « На даче », « Мальчик Ванька » в ГРМ и т.п.) берёт вновь ранние кубофутуристические мотивы, чтобы их внести в такую структуру, которая принимает в счёт достижения супрематизма.

    Итак, эта структура выстроена из красочных полос для фона и упрощённых плоскостей для тела персонажей (См. Девушки в поле » в ГРМ[1]). Отмечается инвариант вертикальности тех персонажей, которые, как в церковной иконе, занимают центральное пространство картины. В постсупрематизме, человек стоит перед вселенной, цветные ритмы которой проходят через него. Линия горизонта низка. Нет реального моделирования цвета.

    ЗНАЧЕНИЕ ИКОНОПИСИ

     

    Возврат Малевича к образу после 1927 года является на самом деле синтезом, в котором беспредметность пронзает людей, изображённых в позе вечности. Лицо живописца Ивана Клюна служило Малевичу между 1909 и 1913 годами сюжетом различных стилистических метаморфоз, символистских, примитивистских, геометрических, кубофутуристических, реалистически-заумных. После 1927 года, оно становится парадигматическим ликом крестьянина, принимая основную структуру прообразов иконописи, в частности « Пантократора » или « Нерукотворного Спаса ».[2]

    Это заимствование основного строя некоторых икон не является, как в бойчукизме « подтасовыванием веков » [« tricherie avec les siècles« ] по выражению Аполлинера[3], но современным применением иконописного искусства как « формы высшей культуры крестьянского искусства »[4] :

    « Через иконописное искусство я понял эмоциональное искусство крестьян, которое любил и раньше, но не уяснил всего того смысла, который открылся после изучения икон. »[5]

    ПОЛОЖЕНИЕ В ЭТОМ КОНТЕКСТЕ КАРТИНЫ « ЖЕНСКИЙ ТОРС № 1 »

     

    Четыре главные элемента вызывают большой интерес в этом произведении: его иконность, его народный примитивизм, его алогизм, энергия цвета.

    СУПРЕМАТИЧЕСКАЯ ИКОННОСТЬ

     

    Картина « Женский торс № 1 » написана на липовой доске. Её фон состоит из масляной краски, к которой примешаны животный клей и мел. Липовая древесина является одним из благородных материалов, использованных иконописцами на Руси и Балканах; клей же и мел являются составной частью левкаса, которым художники покрывают доску до того как они вписывают рисунок в сюжет. Этот рисунок называется описью, он чертит контуры сюжета до нанесения красок.

    В картине « Женский торс №1 » видно, что Малевич возвращается к принципу картины-иконы, который он инициировал в начале 1910-х годов, но здесь он применяет новую структуру. Конечно, Малевич не иконописец, он живописец, который захотел придать станковой картине ту же структурную и метафизическую установку, как у церковной иконы, чтобы выработать новый образ мироздания. В этом, повторим, он отличается от византийской школы бойчукистов, которая стремилась к одеянию современной реальности в формах традиционной иконописи.

    С формальной стороны, можно рассмотреть « Женский торс № 1 » как супрематизацию иконы.

    Он является прототипом целой серии картин и рисунков между 1928 и 1932 годами. Известны произведения, которые непосредственно последовали за этим прообразом: холст « Торс. Первообразование нового образа 1928-1929 » в ГТМ, на обороте которого рукой Малевича написано: « № 3 Первообразование нового образа. Проблема цвет и форма и содержание »[6]

    ЖЕНСКИЙ ТОРС 3

    , а на обороте нашей картины « Женский торс № 1 » рукой Малевича написано : « № 1 Женский торс цвет и форма »

    ; известен ещё другой « Женский торс 1928-1929 », находящийся также в ГРМ, масло на фанере, на обороте которого той же рукой художника написано  : « № 4 женский торс – Развитие мотива 1918 года »[7]

    ЖЕНСКИЙ ТОРС 4

    Моя гипотеза, что другой холст того же конца 1920-х годов, находящийся в ГРМ, у которого идентичная структура как наш « Женский торс № 1 », а именно « Торс (фигура с розовым лицом) 1928-1929 »[8] является в действительности номером 2, который непосредственно следует за номером 1 (наш « Женский торс ») и предшествует номеру 3.

    ЖЕНСКИЙ ТОРС 2

    То есть Малевич использовал « Женский торс № 1 » как прообраз, из которого он создал вариации на подобие композитора красок и форм. Эта гипотеза, мне кажется, подтверждена присутствием двух дыр с обоих боков доски, указывая, что она была пригвождена, чтобы служить образцом для дальнейших работ.

    Вернёмся к « Женскому торсу № 4 »

    ЖЕНСКИЙ ТОРС 4

    , так как и здесь дело идёт о новой ступени в выработке « нового образа »: у женского лика есть глаз и рот, но там также без малейшего реализма (например, нет прямого изображения носа); полностью отмечен супрематический иконный вневременный характер образа.

    ДАТИРОВКА

     

    Мы находим, как в нашей картине « Женский торс №1 », датировку 1910 года в произведениях, которые, по всей видимости, из этого прототипа вытекают. Чтобы понять, на что украинский художник намекает, следует вспомнить его письмо к Л.М. Лисицкому от 11 февраля 1925 года, в момент, когда на него нападали приверженцы марксизма-ленинизма и его  обвиняли в идеализме и мистицизме. Он не только не отказывается от своих мыслей, но их подкрепляет своим высоко метафорическим-метонимическим стилем, хлёстким гоголевским юмором. Говоря о своих головах « крестьян-православных » начала 1910-х годов, он объявляет:

    « Получился, я написал обыкновенную голову крестьянина, что необыкновенная  она, и действительно если посмотреть с точки зрения Востока, то она то всё то, что для западников обыкновенно, то для людей Востока становится не обыкновенным, всё обыкновенное обращается в Икону, ибо Восток иконный и есть, а Запад – машина, предмет, сортир, утилитаризм, техника, а здесь – Завод и фабрики, это новый ад, от которого будут освобождены Люди через новый образ, т.е. через нового Спаса. Этого Спаса я написал в 1909-1910 году, он через Революцию спасом стал, революция знамя только, тезис, через который он стал синтезом, т.е. « Новым Спасом » […]

    Я не пошёл « МИМО революции », наоборот, предвидел её синтез ещё в 1909-1910 году в Новом Спасе. И это становится сейчас у нас в первую голову. Татлинская башня

    это фикция западной техники, он её сейчас пошлёт в Парижскую выставку, и конечно он может и писсуар железобетонный построить, чтобы каждый нашёл себе уголок. Мне так всё ясно, что без лампы могу написать и о Западе и Востоке. »[9]

    Итак естественно, что Малевич, когда он возвращается к станковой живописи  и стремится передать « в цвете и форме », как это написано в нашем « Женском торсе № 1 », новый образ-икону человека  и мира, продолжает свою поэтику начала 1910 года. когда образ крестьянина (не в социологическом смысле этого слова, но в смысле человека на лоне природы) выявляется в призме изображения Православного.

    ПРАВОСЛАВНЫЙ 1912

    В этом разрезе, мы находим те же знаковые черты в конце 1920-х годов в картине « Супрематизм в контуре крестьянки » [« Женщина с граблями »] из ГТГ

    , или в « Девушках в поле

    Kazimir Malevic, Ragazze in un campo, 1929, Museo di Stato Russo, San Pietroburgo

    и « Супрематизм в контуре спортсменов » из ГРМ[10]

    , которые являются в духе нашего « Женского торса № 1 », в котором утверждается чисто живописная установка художника.

    Малевич мог сказать, что он не изображает лики многих своих персонажей, потому что он не видит человека будущего или скорее всего потому что будущее является неизведанной загадкой.

    Христологические ссылки присутствуют во многих образах постсупрематического творчества, часто они закамуфлированы.

    Среди импульсов, которые могли бы привести художника к этим « безликим ликам », существует римско-католическая практика преклонения (adoratio) перед облатком (гостией) в монстранце (остенсории).

    Несмотря на то, что Казимир Северинович , будучи крещёным по римско-католическому обряду, не был церковником, он по всей вероятности посещал костёлы в детстве и в юности; кроме того мы знаем по переписке с М.О. Гершензоном в 1920 году из Витебска , что он « вернулся или вошёл в Мир религиозный » :

    « Не знаю почему так совершилось, я посещаю церкви, смотрю на святых и на весь действующий духовный Мир »[11]

    Не мог ли бы художник среди импульсов от « Мира религиозного » получить импульс от поклонения перед гостией, находящейся в лунке католического остенсария. И там есть « присутствие-отсутствие ».
    Лунка остенсария имеет круглую или серповидную форму. Как раз у « безликих ликов » есть лунный контур. Лунка монстранца была традиционно окружена художественной работой из бронзы, серебра или золота, часто изображающей солнце. Но она могла быть без этого орнамента. А именно Малевич желает выйти из Мира солнечного, оставляя лишь созерцание Чистого действия.

    Отметим, что Малевич прямо ссылается на этот католический обряд в удивительном тексте 1924 года о Ленине под названием «Из книги о беспредметности»:

    «Погребли в стеклянном гробе Ленина не иначе, чтобы виден был как сакрамент. Это предвидение, написанное мною, исполнилось в действительности. Я написал, не будучи осведомлённым об идее стеклянного отверстия. Стеклянный гроб мною был учтён из анализа, что человек, переходящий в святыню, – есть сакрамент, а степень святости его соотвествует сакраменту в католическом мире – сакрамент помещён под стеклом.»[12]

     

    ПРИМИТИВИЗМ

     

    Малевич призывает в эту эпоху к обнажению, а не к дикому накоплению. Этот возврат к первичным ритмам, к минимализму фигуративного выражения имеет также дело с поэтикой народного искусства, которое стремится к визуальной эффективности при помощи схематичных рисунков. Дмитро Горбачов показал, как эти малевические « безликие лики » напоминают тряпичные куклы, создающиеся в крестьянском украинском мире. Интересно отметить, что уже с июля 1930 года две картины крестьянского цикла были среди экспонатов выставки « Sowjetmalerei » (Советская живопись) в Берлине. Они были датированы 1913 и1915 годов! Критик Адольф Донат описывает их как фигуративные картины, изображающие персонажей, похожих на тугие и безликие куклы перед плоскими ландшафтами. Он добавляет:

    « Видна та « махина », в которой человек приневолен одновременно и в искусствах и вокруг них. »[13]

    Таким же образом цветные полосы, у которых стоит фигура « Женского торса № 1 », являются своего рода живописным отголоском тех полихромных полос на фартуках и передниках украинских крестьянок, как и у многих ручников и килимов, в особенно в Полесье, откуда как раз род Малевичей. Художник даже использовал эти полосы в очень многих постсупрематических картинах и даже они составляют беспредметную живопись холста 1932 года из ГРМ[14]. Эти полихромные абстрактные полосы относятся к воздушному видению полей. Это последнее утверждение космического пространства, которое выступает сквозь контуры человека и природы. Супрематизм взорвал всякое видимое реалистическое очертание, постсупрематизм же восстанавливает видимое очертание вещей, сохраняя требования « мира как беспредметность ».

    Тема безоконного дома появляется тоже до тюрьмы и допросов Малевича в ГПУ от конца сентября по начало декабря 1930 года. Здесь, кажется, дело идёт об упрощённом минималистском примитивистском переложения, почти что граффити, архитектурной мысли живописца, его « архитектоны » с её столь сложной формой; как и персонаж « Женского торса № 1 », с которым он соседствует, этот дом является очередной загадкой того, чем будет жилище человеческого существа в будущем. У всех домов, нарисованных или написанных в 1928-1930 годах, тот же белый цвет украинских хат. После 1930 года этот примитивистский дом станет эмблемой тюрьмы, символизированной « Красным домом » из ГРМ[15], в котором уже заключён человек тоталитарного общества и где красное выражает страдания, которым подвержен зек.

    Таким же образом, после испытания допросов чекистами и тюрьмы, безликие персонажи становятся больше и больше представителями страждущего человечества; они как будто связаны, уродованы. Тем не менее художник продолжает параллельно держаться задачи, которую он высказал в « Женском торсе № 1 », а именно дальнейшей выработки чисто живописной проблемы « цвета и формы ». В этом плане, он написал на обороте холста 1930-х годов « Две мужские фигуры » из ГРМ:

    « Инженер, чтобы выразить свои целеустановки употребляет тот или другой материал, художник живописец для выражения цветных ощущений берёт ту или другую форму природы. К. Малевич 1913 Кунцево. » [16]

    Забавно, что Малевич старался написать свой текст по дореволюционной орфографии, снабжая окончания на согласных твёрдым знаком! Конечно, он даёт, как обычно в этих случаях, не дату исполнения вещи, а изначальную дату, когда эта чисто формальная задача была концептуально задумана.

    АЛОГИЗМ

     

    Совершенно своеобразным является характер « нового образа » в таком виде, в каком он встречается в « Женском торсе № 1 »: в нём одновременно женщина представлена обращённой к нам и обращённой к Вселенной. Кажется, что правая белая часть (лик и торс) представляется нашему взору анфас, тогда как левая красная-чёрная сторона, которая поднята, даёт впечатление, что персонаж повернулся нам задом и смотрит на мир.

    Другим элементом, бывшим сознательным или нет для художника, который может вызвать наше любопытство, является некий отголосок известной картины Каспара Давида Фридриха, «Монах у моря», (1808—1810) из Берлинской Национальной галереи.

    Другая картина Фридриха « Женщина перед закатом солнца » из музея Фолкванг в Эссене

    Или «Женщина у окна» из Берлина

    Une jeune femme se penche a la fenetre de l’atelier de Friedrich. C’est Caroline, l’epouse du peintre. Tournant le dos au spectateur, elle regarde couler l’Elbe. Les seuls signes de vie sont la femme, le vert delicat des peupliers, et le ciel de printemps. Dans ce travail, Friedrich a adopte un theme de predilection du romantisme, le cadre evoque un desir de l’inconnu. Le regard vers l’exterieur, contemplation de la nature, retour vers l’interieur de soi centre spirituel de l’individu.

    ещё ближе к « Женскому торсу № 1 »; см. также « Путешественник перед морем тумана » из Кунстхалла в Гамбурге.

    Это обозначало бы, что здесь иконность произведения Малевича сочтена с ссылкой на мировую живопись.[17] Художник не мог не видеть искусства Фридриха, когда он находился в Берлине в апреле-мае 1927 года.[18]

    Алогизм представления персонажа в « Женском торсе № 1 » встречается ещё во всех трёх других картинах этого цикла : « Торс (Фигура с розовым лицом) <№2> », « Торс (Первообразование нового образа) №3 » и « Женский торс № 4 ». Мы наблюдаем в них то же поднятое левое плечо, которое поворачивается к нам задом. Нет изображения рук, что можно было бы истолковать, как своего рода изуродованием, как это произойдёт в вещах, написанных после 1930 года. В действительности, можно себе представить, что руки перекрещены крестом или поджаты сзади или спереди. При том « Торс (Первообразование нового образа) №3 » имеет одну руку, обращённую к нам и можно предположить, что на левой стороне, рука поджата.

    Мало того,  кажется, что Малевич захотел  вести диалог, в создании новой формы, с торсами своего земляка Архипенко, который творил  с 1914 года целую серию обломанных безруких женских форм.

    В № 4 мы отмечаем ещё более сильный алогизм: на левой стороне мы видим накладывание на « плече » элементов, которые могут обозначить супрематическую одежду с воротником. Контраст же с правой повёрнутой к нам частью очень сильный из-за яркого присутствия на ней белого квадрата на плече, которое отмечено лёгким изгибом, тогда как представлено начало руки.

    Белый покров, окружающий женщину, придаёт ей характер Невесты. Вспомним статью-поэму в московской газете « Анархия » от 12 июня 1918 года, « Обручённые кольцом горизонта », которая описывает художников всех искусств как любовников земли, которые ищут её « скрытую красоту »[19] :

     » По лицу земли, среди колец горизонта, ходили искатели красоты. »[20]

    Земля появляется как « богатая невеста »[21], к которой стремятся « любовники, обручённые кольцом горизонта »[22].

     

    ЦВЕТ

     

    Другой существенный элемент, выявленный в прообразе « Женского торса № 1 », это вопрос цвета. Поражает в постсупрематической продукции вообще яркая её полихромия. « Мнимостям в геометрии » супрематических форм соответствует то, что можно было бы назвать « мнимостями в цвете », в той мере, в какой художник опровергает применение в своей живописи всех научных оптических исследований цветовой призмы. Уже в 1913 году, мысль, что солнце освещает лишь иллюзорный мир, была утверждена в кубофутуристической опере М.В. Матюшина по либретто А.Е. Кручёных, « Победа над солнцем », в которой появляется впервые « чёрный квадрат » в эскизе Малевича к « Похоронщику ». С 1919-1920-х годов в Витебске, художник усиливает мысль, что цвет не происходит из световой призмы и он определяет место цвета в своём письме к М.О. Гершензону от 11 апреля 1920 года:

    « Много лет я был занят движением своим в красках, оставив в сторону религию духа. »[23]

    Он дальше, в текстах 1920-х годов, посвящённых вопросу « свету и цвету », неизменно подтверждает, что живописный цвет никакого отношения не имеет с призмами, которые оптическая наука разбирает и анализирует.[24]

    Отметим, что Малевич декларирует по этому поводу во время своего преподавания в Киевском Художественном институте в 1928-1929 годах, т.е. в период, когда был написан « Женский торс № 1 »; опровергая идею, что живописец обязан прибегнуть к научным исследованиям о цвете, теми, например, Оствальда (можно туда прибавить и Шевреля и Гельмгольца), он пишет :

    « У нас ещё до сих пор получается, что формы архитектурные вытекают из одного « изма », а отцветка и фактура вытекают из обсуждения общего собрания всех представителей разных учреждений, которые все вместе на стенках выстроенного дома подбирают « колер » данному зданию. В другом случае, если строители хотят подвести научную базу под окраску, обращаются к Оствальду или ближайшему оптическому физическому кабинету по изучению цвета.

    Это всё равно если бы Пикассо, Брак, нарисовавши формы картины, обратились бы к тому же Оствальду, чтобы он их раскрасил по всем правилам науки, или собралось бы общество художников, инженеров, булочников, представителей от всех союзов, для совместного обсуждения раскраски нарисованной формы картины. »[25]

    Живописец утверждает супрематизм и после 1930 года в  своём творчестве, уже  отмеченном трагедией голодомора. Он тогда писал о « развитии цвета и угасании его от зависимости динамических напряжений »[26]  Он тогда намеревается написать трактат о « Социологии цвета », который он не сможет реализовать до смерти. Можно предположить, что слово « социология » не имело для живописца то значение, которое Маркс и его марксистски-ленинские  последователи ему придавали…

    Многоцветные полосы, изображающие супрематический пейзаж намалёваны в нашей картине « Женский торс № 1 » в грубой жёсткой манере, что характерно для многих других произведений последних работ Малевича.

    Весь фон « Женского торса № 1 » также расцвечен примитивистским брутальным непрозрачным способом наподобие матиссовской палитры, например в знаменитом « Танце », или у М.Ф. Ларионов около 1910 года. Можно было бы сказать по поводу « Женского торса № 1 » то, что было написано о « грубости » нанесения краски у Матисса, как о « дикой пульсации, возносящейся к архаике, к примитивистским пятнам » [27].

    Та же сила удара кисти встречается в изображении головы, где белый шероховатый мазок полон энергийного трепетания. Мы находим ту же фактуру в белой хате. Белая краска имеет особое значение в поэтике Малевича, основанной на его мироощущении. В своём выше упомянутом письме к М.О. Гершензону он пишет:

    « Новый Храм тоже вижу, разделяю на три действия цветное, чёрное и белое, в белом вижу Чистое действо Мира, цветное первое как нечто беспредметное, но вывод Солнечного мира и его религий. »[28]

    Как раз в « Женском торсе № 1″мы видим, что три цвета – серый, чёрный, красный – противостоят белому фигуры и дома на его правой части.

    Таким же образом, как во многих постсупрематических портретах, от лика « Женского торса № 1 » исходит элемент, который придаёт добавочное метафизическое измерение, метафизическое, в этимологическом смысле этого термина, то есть находящееся за физическим миром. Украинский художник несколько раз окружил своего рода « нимбами » лики изображённых персонажей; то это огненно-красное сияние, то волосы некоторых персонажей как будто движимы ветерком, то это в « Женском торсе № 4 » белый покров. То, что мы наблюдаем на левой стороне лика « Женского торса № 1 » могло бы быть рассмотренным как « протекание » или повреждение картины, « царапина ». Мне кажется на самом деле, что дело идёт об абрисе излучения, исходящего из этого нового образа.

     ЗАКЛЮЧЕНИЕ

     

     Картина « Женский торс № 1 », который мы рассматриваем в этой статье, очевидно является прототипом целой группы произведений 1928-1929 годов, когда украинский живописец продолжает исследование, через ощущение беспредметного мира, возможности представить новый образ человека на лоне « невесты-земли ». Дело идёт о новом воплощении супрематизма в иконных контурах.

    « Женский торс № 1 » позволяет переорганизовать постсупрематическое творчество, которое до сих пор описано в хаотичном приблизительном порядке, часто всего по тематическому принципу.

    В первую очередь необходимо различить произведения, созданные до 1930 года, к категории которых принадлежит « Женский торс № 1 ».

    Все те вещи, у которых находится эта иконная структура, будь то с ликом или без лика, составляют связное целое. В этот период между 1928 и 1930 годами, когда Малевич погружен в украинском мире, его творчество отмечено видением, отражающим грядущий мир скорее оптимистическим, хотя загадочным, образом, во всяком случае как обещанием возможного счастья. « Женский торс № 1 » как раз открывает серию такого типа.

    Хотя такая картина как « Плотник », показанная на Киевской выставке 1930 года, содержит закамуфлированные тревожные элементы (Художник-Христос держит в руках орудие Страстей)[29].

    Очевидно однако, что знаменитая « Крестьянка » с чёрным лицом[30], у которой чёрный гроб на месте лика, не может быть отнесённой к периоду до 1930 года. Она знаменует начало трагического видения страждущего люда и общества. Картина « Крестьяне »[31] из ГРМ также, по всей очевидностью, написана после 1930 года. После испытания тюрьмы и допросов Малевич рисует уже безликих изуродованных людей. Тема распятия, гроба, креста становится настойчивым. Белая хата становится угрожающей красной эмблемой тюрьмы. Красное уже не является цветом « Прекрасного » как в « Красном Квадрате. Крестьянке » 1915 года, но цветом крови.

    Итак « Женский торс № 1 » даёт возможность реинтерпретировать малевическое

    постсупрематическое творчество; он также позволяет понять в его истоке синтез, который захотел реализовать украинский живописец между супрематизмом, примитивизмом, иконой, алогизмом, красочной энергией. Этот синтез уникален, целиком оригинален среди европейского искусства конца 1920-х-начала 1930-х годов.

    июнь-июль 2018 

     

    [1] Казимир Малевич в Русском музее, Санкт-Петербург, Palace Editions, 2000 (под ред. Е.Н. Петровой et alii), № 42, с. 337

    [2]  См. Валентина Маркаде, “Селянська тематика в творчості Казимира Севериновича Малевича” (“Сучасність”, лют. 1979, с. 65-76),

    [3]  Guillaume Apollinaire, « Les Russes » [Русские], L’intransigeant, 22 avril 1911

    [4] К. Малевич, Главы из автобиографии художника [1933], в кн. Малевич о себе. Современники о Малевиче. Письма. Документы. Воспоминания. Критик (сост. И.А. Вакар, Т.Н. Михиенко), Москва, РА, 2004, т. 1, с. 28

    [5]  Там же.

    [6]  Казимир Малевич в Русском музее, цит. произв., № 36, с. 334.

    [7]  Там же, № 38, с. 335. Начальная дата была « 1910 », она была изменена на « 1918 », что требовало бы комментария, не входящего в рамки нашего настоящего эссе.

    [8] Там же, № 37, с. 335

    [9] К.С. Малевич, Письмо к Л.М. Лисицкому от 11 февраля 1925, в кн. Малевич о себе. Современники о Малевиче. Письма. Документы. Воспоминания. Критика, цит. произв., т. 1, с. 171

    [10] Казимир Малевич в Русском музее, цит. произв., № 42, с. 337 и № 68, с. 352

    [11]  К.С. Малевич, Письмо к М.О. Гершензону от 11 апреля 1920 года, в кн. Малевич о себе. Современники о Малевиче. Письма. Документы. Воспоминания. Критика, цит. произв., т. 1, с. 127

    [12] Казимир Малевич, Из книги о беспредметности, Собрание сочинений в пяти томах, Москва, « Гилея », т. 5, 2004, с. 237. Был английский перевод в кн. Malevich III, The world as Non-Objectivity. Unpublished writings, 1922-25 (под ред. Троэльса Андерсена), Borgen, 1976, с. 315-360.s

    [13] Цитирую по Joop M. Joosten’у в каталоге Malevich. 1875 [sic]-1935, Los Angeles, The Armand Hammer Museum of Art, 1990, c. 19

    [14] Казимир Малевич в Русском музее, цит. произв., № 70, с. 353

    [15] Там же, № 85, с. 358

    [16] Там же, № 74, с. 354

    [17] Другая картина Фридриха « Женщина перед закатом солнца » из музея Фолкванг в Эссене ещё ближе к « Женскому торсу № 1 »; см. также « Путешественник перед морем тумана » из Кунстхалла в Гамбурге.

    [18]  Благодарю берлинских социологов Анабеллу Вайсманн и Герда Отто, которые меня привели к такой интерпретации « Женского торса № 1 »

    [19]  Казимир Малевич, Собрание сочинений в пяти томах, Москва, « Гилея », т. 1, 1995, с. 115

    [20]  Там же

    [21]  Там же, с. 116

    [22] Там же, с. 115

    [23]  К.С. Малевич, Письмо к М.О. Гершензону от 11 апреля 1920 года, цит. произв., с. 127

    [24]  См. Казимир Малевич, Собрание сочинений в пяти томах, цит. произв., т. 4, 2003, с. 239-272

    [25]  К.С.  Малевич, « Архитектура, станковая живопись, скульптура » [1929], в кн. Казимир Малевич. Київський період 1928-1930 (сост. Тетьяна Филевська), Київ, Родовід, 2016, с. 127

    [26]  К.С. Малевич, Письмо к Л.М. Антокольскому от 15 июня 1931 года, в кн., Малевич о себе. Современники о Малевиче. Письма. Документы. Воспоминания. Критика, цит. произв., т. 1, с. 227

    [27] Isabelle Monod-Fontaine, « Grandeur Obtained by the Simplest means« , в каталоге Keys to a Passion (сост. Suzanne Pagé, Béatrice Parent). Paris, Fondation Louis Vuitton, 2015, p. 162

    [28] К.С. Малевич, Письмо к М.О. Гершензону от 11 апреля 1920 года, цит. произв., с. 128

    [29] Казимир Малевич в Русском музее, цит. произв., № 34, с. 334

    [30] Там же., № 72, с. 353

    [31] Там же., № 21, с. 326

     

  • Жан-Клод МАРКАДЭ МАЛЕВИЧ (PARIS-KIEV, 2012) МОНОГРАФИЯ/ГЛАВА XXX  БЕЗЛИКИЕ ЛИКИ. КЛЕЙМЕННЫЕ. ПОРТРЕТЫ

    Жан-Клод МАРКАДЭ

    МАЛЕВИЧ (PARISKIEV, 2012)

    МОНОГРАФИЯ

    ГЛАВА XXX 

    БЕЗЛИКИЕ ЛИКИ.

    КЛЕЙМЕННЫЕ.

    ПОРТРЕТЫ

     

     

    Поверхностным взглядом можно усмотреть в последних работах Малевича «метафизическую живопись», даже символическую. Если это верно с точки зрения иконологической перспективы, необходимо признать, что пиктурологически мы имеем здесь дело с иконным пространством, в котором все пронизано цветом – элементом, открывающим настоящее измерение, настоящую меру вещей. Цвет чист, точен, лаконичен.

     Названия работ кратко определяют сюжет : Супрематизм в контуре крестьянки <Женщина с граблями>(ГТГ)[1], Девушки в поле, Спортсмены (ГРМ)[2]…На многих холстах персонажи стоят прямо, на фоне горизонта из широких полос цветных полей. Они всегда изображаются фронтально; никакого намёка на работу, как в примитивистский или кубофутуристический период.

     Николай Бердяев писал:

    «Русский человек может произвести нигилистический погром, как погром апокалиптический; он может обнажиться сорвать  все  покровы и явиться нагишом, как потому, что он нигилист и всё отрицает, так и потому, что он полон апокалиптических предчувствий и ждёт конца мира. У русских сектантов апокалипсис переплетается и смешивается с нигилизмом.»[3]

    Хотя Малевич и польского-украинского происхождения, вся его интеллектуальный и философский склад мысли пропитан русской метафизической чувствительностью. Если он отрицает Бога, то не во имя атеизма, но во имя «беспредметного» Бога  (близкого Deus absconditus апофатического богословия). [4]

    Для Малевича культура капиталистическая, как и социалистическая, ориентирована радикально неправильно. Вся его мысль обращена к той идее, что необходимо работать над новыми устоями культуры, которые не должны быть ориентированы на достижение материального благополучия любой ценой, но на беспредметный мир или вечный покой.

    Таким образом, он призывает к оголению, а не к дикому накоплению. Так он создаёт серию «Безликих лиц», как если бы объявление этой новой эры было ещё очень неясным.

    Существенный атрибут безликих мужчин – борода. Необходимо подчеркнуть, что с иконологической точки зрения в православной традиции борода является знаком достоинства человека.

    «Не случайно, что на православных иконах Бог Савваоф, Иисус Христос, пророки, апостолы и все отцы Церкви изображаются с бородой. В религиозном сознании православных безбородый Христос произвел бы эффект, подобный эффекту, который произвело бы на людей Западной культуры изображение Аполлона Бельведерского с густой бородой веником…»[5]

    Картина Сложное предчувствие (Торс в желтой рубашке) (ГРМ) усиливает чувсво тоски «брошенного в мир» человека. Возникает тема дома без окон. Малевич мог бы сказать, что он не писал лица, поскольку не видел человека будущего, или скорее потому, что будущее человека – непостижимая тайна. Но вскоре этот безликий человек теряет и руки, как если бы «предчувствие» было трагическим. Кажется, что все эти безрукие фигуры в смирительных рубашках связаны, лишены возможности что-либо сделать. Трое Крестьян отданы во власть внешней силы.

     

    КЛЕЙМЕНЫЕ

     

    Сочувствие, которое испытывал Малевич к угнётенному крестьянству и, через него, к осмеянному русскому и украинскому человеку, находит своё выражение в рисунке из Стедлик-музея, на котором запечатлен персонаж в молитвенной позе, без бороды (таким образом, потерявший какой-либо знак человеческого достоинства) и с православным крестом на лице, ладонях и ступнях – как печать мученичества, по образу католических стигмат (Andersen, N° 98, p. 108). Многочисленные скорописные эскизы навязчиво показывают человека, сведённого к знакам: человека перед могилой или рядом с домами, из которых ушла всякая жизнь, вплоть до Бегущего человека (MNAM), расположенного между мечом социального мира и крестом страдания. Распятые персонажи присутствуют все более навязчиво. По свидетельству Антуана [Н.А.] Певзнера, с 1918 года крест неотступно преследовал основателя супрематизма. Вот воспоминания Певзнера o похоронax Ольги Розановой :

    «На похоронах его ученицы, наиболее любимой и предпочитаемой […] Малевич, шедший во главе процессии с чёрным знаменем, на котором был прикреплён белый квадрат, выглядел впечатляюще. Перед входом на кладбище я подошёл к нему. Он был обут в высокие валенки, которые были ему сильно велики, Казалось, что он в них провалился по пояс. С залитыми слезами худым лицом он имел трагический и жалкий вид. Когда он меня увидел, то сказал мне совсем тихо : ‘Мы будем все распяты. Свой крест я уже приготовил. Ты конечно это заметил в моих картинах’.»[7]

     

     

    ПОРТРЕТЫ

     

     

    Многочисленные портреты, созданные Малевичем в конце жизни, делятся на изображения реальных людей и эмблематических фигур. Глаза, как на иконах, широко открыты, они смотрят изнутри сквозь видимое на истинную реальность. Для этого периода Малевич использовал название «супрoнатурализм» на обороте холста Две фигуры(ГРМ)[8]. Стало быть, его стремлением было ввести супрематизм в структуру с «натуралистической» основой. Отметим к тому же, что начиная с 1933 г. натурализм постепенно начинает превосходитьсупрематизм. Речь здесь идёт о попытке приспособить супрематизм к «реалистической» художественной культуре, на которой всё более упорно настаивал политический режим, или скорее о попытке преобразить натурализм супрематизмом.

    Это дало абсолютно исключительные работы в контексте согласованного нео-реалистического искусства Европы конца 1920-ых – начала 1930-ых годов. Помимо иератического характера поз и неподвижности взгляда, поражает экзотичность одежд, в которые одевает художник своих персонажей, реальных и вымышленных. Это совершенно оригинальные одежды, изобретенные для человека будущего общества. Критик Пунин, как и жена художника, одеты как супрематисты. Произведение, окрещённое работниками музея Девушка с гребнем в волосах (ГТГ)[9], не содержит никакого «гребня», а только чистые супрематические формы, врезающиеся в череп девушки, как некогда это делала пила конструктора в Усовершенствованном портрете Ивана Васильевича Клюнкова, в Авиаторе (ГРМ) или Англичанине в Москве (SMA). Малевич дает новую интерпретацию супрематической полихромности в чистых цветах, где комбинируются сочетания красного-чёрного, красного-зелёного, синего-красного, синего-зеленого, синего-желтого, зелёного-жёлтого. Воображаемые лица смесь гипер-реализма и гипер- символизма, как в Девушке с красным древком (ГТГ, Nakov, PS – 194), у головы которой выступают  крылья серафима,  или Работнице(ГРМ)[10].  Портреты реальных людей, вопреки своему реализму, стремятся передать не психологический образ, но вневременное видение. Зато Портрет Анны Александровны Лепорской (ГТГ) отмечен если не психологизмом, то, по крайней мере, чувственностью изображения груди модели, не одетой в супрематическую одежду. Именно в этой натуралистической манере без супрематической примеси будут написаны в 1933-1934 г. последние портреты матери, дочери художника Уны, его жены и его друга Павлова.

    Но, возможно, самое удивительное, самое волнующее произведение, отмеченное печатью трагедии и величия, это Автопортрет 1933 года (ГРМ). Обший стpой геометрический (белые треугольники воротника и чёрные верхней одежды контрастируют с ритмом зелёных полос). Чередование зелёного и красного постоянно встречается в цветовой гамме Малевича. 

    Структура, положенная в основу этой картины, – иконографический архетип Богородицы Одигитрии, т.е. Theotokos, жестом руки указывающей на своего Сына, на Путь; она «Hodighitria» та, что указывает Дорогу, Путь. Да,Малевич взял эту иконографическую форма для изображения самого себя. Здесь нет никакой футуристической иронии, на которую художник был падок. Лишь глубокомысленный юмор, характерный для него на протяжении всего творческого пути. Он естественным образом отождествлял себя с Тем, кто указывает Путь, вернее сказать, он применил к себе эту метафорическую модель: и Путь, Дорога, на которую указывает Малевич и которая, разумеется, не изображается, как не думать, что это и есть беспредметный мир, над которым он трудился и который символизирован небольшим чёрным квадратом в квадрате, подписью, стоящей на многих работах этой эпохи.

    На обороте холста Малевич написал: «Художник». Рука художника с оттопыренным пальцем дает контур квадрата и обозначает «царственного младенца», как называл в 1916 году Малевич свой чёрный Четыреугольник[11], которым он подписал свой Автопортрет, как и многие другие произведения этой эпохи. 

    Четыреугольник 1915 года был лицом мира, поглотившего весь предметный хлам. Он заново возникает в форме портрета художника, изображенного как Преобразователь Возрождения, Реформатора, своего рода статуи Коммандора, вышедшей из тьмы беспредметности, чтобы объявить о трагизме отсутствия реальности. Парадоксальным образом, чёрный квадрат 1915 года стирал, затемнял неподлинный образ с тем, чтобы раскрыть невидимость подлинного мира, в то время как Автопортрет 1933 года указывает на возрождение образа, иконы, и значит принимает Воплощение, чтобы указать на истинную реальность, которая неподвластна человеку. Как и икона, живопись о мире говорит безмолвным образом. Повторим, трагическое величие Малевича состояло в том, что в то время как искусство в России и повсюду в Европе сбилось с пути, он в звучном молчании живописи заставил услышать крик покинутого Человека перед лицом всех Навуходоносоров истории. 

     Этот образ, оставленный нам Малевичем в конце его жизни, подводит итог тому вкладу, который, по мнению художника, он внес в историю изобразительного искусства. Здесь примешиваются обостренное чувство непонимания, одиночества, «брошенности» (Geworfenheit); чувство, что человек сводится к жесту. Это очевидно в Работнице (ГРМ), которая, на самом деле, представляет собой сцену «материнства», в которой отсутствует ребёнок. Мысль об Отсутствии была мыслью супрематизма, осознающего лишенный предметов мир как выражение истинной реальности. В пост-супрематизме именно отсутствие истинной реальности проявляется безнадёжно трагическим образом. Реальная сущность обозначена, но отныне она ускользает от человека.

     

    [1] Каталог рэзонэ Накова – PS 181 (почему-то автор даёт своё персональное название этому произведению : «Cупрематическая трансформация крестьянки»!?)

    [2] Малевич в Русском музее, N° 42, c. 337; N° 68, c. 352

    [3] Николай Бердяев, «Духи русской революции», в сб. Из глубины. Сборник статей  о русской революции [1918], Париж, Ymca-Press, 1967, c. 81

    [4] См. Казимир Малевич, «Свет и цвет», цит. пр., т. 4, с. 272

    [5] Valentine Marcadé, « Le thème paysan dans l’œuvre de Kazimir Sévérinovitch Malévitch », Cahier Malévitch , op.cit., p.10 ; в украинском переводе : Валентина Маркадe, «Селянська тематика в творчостi Казимира Севериновича Малевича» : « Не дарем – не на іконах Бог Отець, Ісус Христос, пороки, апостоли и всі отці Церкви мають бороду. Для релігійної свідомості православних Христос без бороди – така сама єресь, як, скажімо, для людей західної культури було б зображення Аполона Бельведерського с густої бородою, як лопата…» в кн. :Дмитро Горбачов, «Він та я були українці»…, ціт. пр., с. 222

    [6] Малевич в Русском музее, N° 21, c. 326; N° 37, c. 335

    [7] Антуан Певзнер, «Встречи с Малевичем после 1917 года» [1957], в кн. Малевич о себе…, цит. пр., т. 2, с. 165

    [8] Малевич в Русском музее, N° 77, p. 355

    [9] На обороте этой картины Малевич написал : «Эскиз к портрету (абстрактный) 1933» (Nakov, PS – 206). Интересно, что Малевич использует здесь не слово «беспредметный», а «абстрактный» : ясно, что беспредметность и абстракция две гетерогенные ветви Абстракции, той новой формы искусства, возникшей в самом начале 20-го века.

    [10] Малевич в Русском музее, N° 94, p. 362

    [11] Казимир Малевич, От кубизма и футуризма к супрематизму», Собр. соч. в пяти томах, т. 1, с. 53

     

  • Bonne Fête de la Dormition de la Mère de Dieu!

    Bonne Fête de la Dormition de la Mère de Dieu!

    С ПРАЗДНИКОМ УСПЕНИЯ ПРЕЧИСТОЙ БОГОРОДИЦЫ!

    La Mère de Dieu est placée, par la volonté divine, plus haut que toutes les créations, elle est la reine de tout ce qui est créé, elle qui a reçu dans sa Dormition, l’adoration des forces célestes, terrestres et infernales ; dans sa dignité de Reine des Cieux elle embrasse et relie le monde des ordres angéliques et le genre humain.

    Le Dieu de Gloire s’est fait homme; il a pris sur lui de la Vierge Éternelle tout ce qui est humain, afin de sauver et de rétablir l’image de Dieu, mise dans l’homme depuis sa création et sans cesse obscurcie par le caractère corrompu de la nature humaine déchue, vaincue par le péché.[•••]

    L’unité de la Mère de Dieu et des Apôtres, aussi bien dans l’Ascension que dans la Pentecôte, est immuable et l’événement définitif final dans la vie de la Mère de Dieu et des apôtres a été la Dormition de la Vierge. Ici, l’unité de l’assemblée des apôtres et de la Mère de Dieu s’est exprimée définitivement et de manière irréfutable. La Mère de Dieu a rassemblé par sa Dormition les apôtres de tous les coins de l’Univers. Chacun des apôtres a été transporté par l’Esprit Saint de l’endroit de son ministère à Jérusalem et tous ont constitué une assemblée autour de la Mère de Dieu. Avec les Puissances Incorporelles et les femmes qui assumaient le ministère apostolique ils ont accompli le rite des funérailles et ont porté la couche où reposait le corps de la Mère de Dieu à l’endroit où elle a été ensevelie. C’est ici précisément que s’est manifestée la même étroite parenté qui a déterminé la présence de la Mère de Dieu parmi les apôtres, aussi bien sur le mont des Oliviers que sur la montagne de Sion, dans le Cénacle, qui s’est empli le jour de la Pentecôte du feu et du souffle du Saint Esprit. Et dans toute la vie ultérieure de l’Église il est difficile de se représenter la moindre action apostolique sans la présence et la participation de la Mère de Dieu. Il est impossible de se représenter aussi la catholicité (la communion universelle) de l’Église sans la participation de la Mère de Dieu ou d’ignorer d’une certaine façon la présence de la Mère de Dieu partout où la nature catholique (de communion universelle) de l’Église trouve son expression, parce que le ministère de la Mère de Dieu dans l’Église embrasse tout. La Mère de Dieu, comme Reine des cieux et de la terre, ne peut être en dehors de la moindre action de l’Église, angélique ou humaine, et aucune manifestation catholique (de communion universelle) de l’Église ne pourrait être emplie de la plénitude de la bénédiction sans la Mère de Dieu. C’est pour cette raison aussi que la plénitude de l’assemblée apostolique rassemblée dans le Cénacle le jour de la Pentecôte, plénitude qui a déterminé la nature apostolique de l’Église, ne s’est pas réalisée sans la participation de la Mère de Dieu. Mais c’est par la volonté du Saint Esprit qu’elle a été présente et a participé à la fête et a été sanctifiée par la réception de l’Esprit Saint lors de la descente des langues de feu et elle a sanctifié la fête par Sa participation. [•••]

    page90image29078272 page90image29078464 page90image29078656 page90image29078848

    MOINE GRÉGOIRE (G. I. Krug)

    CARNETS D’UN PEINTRE D’ICÔNES

    TRADUIT DU RUSSE
    PAR JEAN-CLAUDE ET VALENTINE MARCADÉ

     

  • Жан-Клод МАРКАДЭ МАЛЕВИЧ (PARIS-KIEV, 2012) МОНОГРАФИЯ / ГЛАВА XXIX  ВОЗВРАЩЕНИЕ К ПРИМИТИВИСТСКОМУ КУБОФУТУРИЗМУ

    Жан-Клод МАРКАДЭ

    МАЛЕВИЧ (PARISKIEV, 2012)

    МОНОГРАФИЯ

    ГЛАВА XXIX 

    ВОЗВРАЩЕНИЕ К ПРИМИТИВИСТСКОМУ КУБОФУТУРИЗМУ

     

    Малевич возвращается к своему деревенскому циклу 1910-ых годов. Его поздний импрессионизм принимает иногда натуралистический вид, как в Жницах(ГРМ)[1], которые печальным образом располагаются в направлении «социалистического реализма», доктрина которого была объявлена в 1934 г. Но в целой серии работ ( На сенокосе, Дачник (ГТГ), На жатву (Марфа и Ванька)(ГРМ) и т.д.) возобновляются старые кубофутуристические мотивы с тем, чтобы ввести их в структуру, учитывающую достижения супрематизма. Так, структура основывается на образующих фон цветных полосах и упрощенных геометрических площадях, представляющих собой тела персонажей. Отметим неизменно вертикальное положение фигур, занимающих основное пространство картины. С супрематизмом образ человека и образ мира слились в едином ритме. В пост-супрематизме человек стоит лицом к Вселенной, пронизываемый ее цветными ритмами. Линия горизонта проходит низко. Реальное моделирование цвета отсутствует. Замечательным  примером обращения к старым темам является Пейзаж( Зимa) из Музея Людвига, датированный 1909-ым годом. Он как «пост-кубофутуристический» вариант Утра в деревне после вьюги. В известных гуашах 1911 года с аналогичным сюжетом («деревня») абсолютно иная фактура (сочетание сезаннизма, фовизма и нео-примитивизма в отсутствии строгости отношений кривых и вертикалей, очевидной в этой работе); здесь краска положена широкими мазками, со смягчением тона, как в трубчатых картинах 1912 года; деревья стилизуют объемность; ритм округлений напоминает ритм цветных литографий 1914 года. Цветовая гамма исключительно богата, как и в пост-супрематических холстах. Это полотно – великолепный пример синтеза отдельных художественных культур, пройденных художником. Даже «квадрат» здесь цитируется (желтая поверхность маленького домика).

    Возврат Малевича к образу после 1927 года, на самом деле, представляет собой синтез, в котором беспредметность пронизывает людей, изображенных в позах вечности. Отметим место крестьянского мира, который, кажется, заново наполняет весь мир Малевича. Как если бы Малевич, вечный анти-конструктивист, предвидел извращенные последствия идеологии конструктивизма, а именно утопический оптимизм, по которому прогресс и технология позволят человеку подчинить себе природу. Для Малевича человек есть природа. Он не может ее победить. Эта новая природа, объявленная Малевичем в его пост-супрематических холстах, опять принимает воплощенную форму крестьянского мира, которую конструктивистская мысль склонна была находить реакционной. Малевич здесь, кажется, сближается с христианским мыслителем Николаем Фёдоровым, по которому, в самом деле, необходимо изменить направление движения, усилившегося с жестокостью капитализма и приводящего к тому, что деревня все более и более поглощается городом, в то время как город должен быть побежден деревней.

    Мы видим, что отделяет этот возврат Малевича к образу и к миру природы (возврат, который, кажется, произошел после того, как художник побывал в своей родной Украине) от колхозников, травестированных в иконописные персонажи у сторонников Михайлы Бойчука, бойчукистов. Именно на них нападает Малевич в 1930 году в украинском сборнике Авангард:

    «Художники, перешедшие на рельсы монументальной живописи, […] переносятся в мир древних катакомб, и художник […] одевает формами монументального монастырского «стенописания» нашу современность […] Не зная путей к новому искусству ХХ века, художники направляются в ХVстолетие.»[2]

    Мы уже отметили, что между 1909 и 1913 годами лицо художника Клюна стало сюжетом различных стилистических метаморфоз (символистических, геометрически-примитивистических, кубофутуристических, заумно-реалистических). После 1927 года оно станет парадигматическим лицом крестьянина, в котором за структурную основу принимаются иконописные архетипы, и в особенности тип Вседержителя и православного варианта Спаса нерукотворного (Христос Αχειροποίητος). Это заимствование структурной основы из отдельных икон не является, как у бойчукистов, «жульничеством по отношению к векам», как выразился в их адрес Аполлинэр[3], но современным использованием « этой формы высшей культуры крестьянского искусства»[4] : 

    [1] Малевич в Русском музее, цит. пр., N° 31, c. 331; в каталоге рэзонэ Накова, это произведение произвольно отмечено как «мотив 1911 года, версия 1925-1929 годов» (F-254, c. 109) по рубрике «монументальная форма и экспрессивный цвет» (?) Такого мотива 1911 года не найти, только есть общая тематика «жниц».

    [2] Казимир Малевич, «Архитектура, станковая живопись и скульптура» [1930], в Собр. соч. в пяти томах, цит. пр., т.2, с. 274; в украинском оригинале : «Архітектура, станкове малярство та скульптура», в сб. Авангард. Альманах пролетарських мистців нової гeнерації, Київ,1930, N° b : «Художнікі, що перейшли на рейки монументального малярства […] переносяться в світ давніх катакомб, і художник […] одягає формами монументального манастирського малярства нашу сучастність […] Не знaючи шляхів до нового малярства 20 сторіччя,художники їдуть в 15 ст.», в сб. Дмитро Горбачов, «Він та я були українці», ціт.пр., с . 155

    [3] Guillaume Apollinaire, « Le Salon des Indépendants », L’Intransigeant, 22 avril 1911, in : Œuvres complètes, Paris, Gallimard-La Pléiade, t. II, 1991, p. 321. Интересно, что в то же время Яков Тугендхольд хвалит c оговоркой византиинизм школы Бойчука : « Французские художники при всём своём традиционизме, в сущности, остаются неисправимыми анархистами. Славяне же, в своей жажде приобщения к вечному и коллективному, доходят до прямого подражания историческим традициям, перегибая, быть может, пружину в противоположную сторону, мы имеем в виду, прежде всего, группу малороссов и поляков, работающих под влиянием г. Бойчука (Галиция). Страстно влюблённые в украинскую старину, они мечтают о ‘возрождении византийского искусства’ (как сказано в каталоге) и пользуются стилем и техникой деревянных икон для передачи не только евангельских сюжетов, но и современных портретов. […] Эти маленькие золочёные доски, написанные темперой, – по видимому, проекты боьших работ :вся эта группа мечтает о стенной живописи, о фреске и мозаике, органически слитых с архитектурным целым. Вот почему эти работы интересны пока не столько по своим достижениям, сколько по своему устремлению. Среди анархии и вакханалии, господствующих на выставке Независимых, в дружных усилиях этой тесной группы чувствуется нечто серьёзное и большое – тоска по монументальному стилю, по анонимному и коллективному творчеству, по живописикак прoфессионалной тайне артизанов и монахов. Так, воспитавшись на Сезанне и Гогэне, вобрав в себя завоевания Запада, славянскаядуша возвращается к своему исконному-мирскому и народному.

    Но перед молодыми ‘византистами’ встаёт огромная опасность – тот тупик церковных канонов и готового стиля, в котором застряли Нестеров и Васнецов. Душа украинского народа, думается нам, воплотилась гораздо свободнее и ярче в сказках и мифах, в орнаментах и минятюрах,в кустарных изделиях и архаическом лубке, чем в скованных церковью иконах. Если от современности можно првести мост к далёким берегам прoшлого, то именно – к этой живой стихии народного мифотворчества, к счастью, ещё не совсем вымершего у нас.» (Я. Тугендхольд, «Письмо из Парижа», Аполлон, 1910, # 8, Хроника, с. 17)

    [4] Казимир Малевич, «Главы из автобиографии художника», в сб. Малевич о себе…, цит. пр., т.1, с. 28

  • Жан-Клод МАРКАДЭ МАЛЕВИЧ (PARIS-KIEV, 2012) МОНОГРАФИЯ/ГЛАВА XXVIII  ПОЗДНИЙ ИМПРЕССИОНИЗМ

    Жан-Клод МАРКАДЭ МАЛЕВИЧ (PARIS-KIEV, 2012) МОНОГРАФИЯ

    ГЛАВА XXVIII 

    ПОЗДНИЙ ИМПРЕССИОНИЗМ 

    Авангард никогда не вызывал симпатии у политиков. Все они, как правило, консервативно осносились к искусству, покровительствуя ретроградным тенденциям, порожденным социальным реализмом XIX-го века и окончательно восторжествовавшим в 1932 году, когда были упразднены все независимые объединения в пользу единых «Союзов художников», находящихся под непосредственным контролем коммунистической партии. Но ещё раньше была организована идеологическая борьба, основной (если не сказать единственный) критерий которой основывался на социологическом анализе всех авангардных течений. В 1927 году кубизм и супрематизм разоблачаются как выражения, «типичные для искусства эпохи империализма», их позором клеймят как «формализм»; «они несут в себе черты упадка буржуазного индустриализма». Единственная поездка Малевича за границу, в Варшаву и Берлин, в марте-июне 1927 года осуществляется в тяжелом, угрожающем контексте. Художник оставляет свои произведения в Германии, предчувствуя участь, ожидавшую всех создателей «дегенеративного искусства». Советскому Союзу была уготована печальная честь предшествовать гитлеровской Германии в осуждении новейшего искусства, вынося приговор не только живым творцам, но и импрессионистам, и все это во имя «социалистического реализма», догматы которого были провозглашены в 1934 году. Уже в 1919 году в своём сочинении О новых системах в искусстве Малевич жаловался на то, что социалистически настроенное руководство продолжило атаку кубизма, футуризма, супрематизма и в целом всех «дегенератов от искусства», начатую общественным мнением, превалировавшим до революции:

    «Всегда требуют, чтобы искусство было понятно, но никогда на требуют от себя приспособить свою голову к пониманию, и наикультурнейшие социалисты стали на ту же дорогу, с таким же требованием к искусству, как купец, требовавший от живописца вывесок, чтобы он изобразил понятно те товары, которые имеются у него в лавке. И думается многим, в особенности социалистам, что искусство для того, чтобы писать понятные бублики, тоже полагают, что автомобили  и вся техническая жизнь служит только для удобсва экономического харчевого дела.»[1]

    Есть соблазн думать, что новая предметность, к которой Малевич обратился после 1927 года, была навязана художнику вследствие угрозы, нависшей над авангардными исследованиями в целом. Какова бы ни была его мотивация, следует остерегаться заявлений (которые делались в течение долгого времени), что данный пост-супрематический период соответствует «реакционному» возврату к предметности или старческой слабости. Холсты эти обладают мощью и силой, напоминающими, в ином измерении, до-супрематические силу и мощь. Если бы Малевичу больше нечего было сказать, он мог бы обратиться исключительно к утилитарным и алиментарным задачам. Но, как видно, он испытывал необходимость писать, заново выразить себя при помощи кисти.

    С самого начала художник дал новую интерпретацию импрессионизму и кубофутуризму, зачастую отстаивая старые даты. Самые невероятные датировки были даны в каталоге ретроспективной выставки Малевича в Дюссельдорфе в 1980 году. Ретроспектива Русского музея, Третьяковской галереи и Стедлик-музея в Амстердаме в 1988-1989 годов ознаменовала ощутимый прогресс в отношении пере-датировки многочисленных картин. Было отдано должное исследованиям Шарлотты Дуглас, которая  уже в 1978 году чётко показала, что Малевич датировал работы, написанные в конце 1920-ых годов, в соответствии с выраженной ими художественной культурой, а не с датой их создания[2]. Так, известный Косарь («На сенокосе») из Третьяковской галереи, якобы представлявший собой до сравнительно недавнего времени иконографическим образцом влияния Леже на Малевича, неожиданно оказался датированным не 1909 года, а 1928-1929 годoв. Шарлотт Дуглас уже в 1978 году отметила, что сам Малевич написал красной краской внизу картины «мотив 1909 г.»[3]

    А Плотник и Жницы из Русского музея также сделаны в конце 1920-ых годов. Такие импрессионистические произведения, как На бульваре, или же Цветочницу якобы 1903 года, Яблони в цвету, якобы 1904 года, Девушка без службы, якобы 1904 года, все находящиеся в коллекции Русского музея, или Двух сестёр из Третьяковской галереи, якобы 1910 года, , совершенно очевидно принадлежащих концу 1920-ых годов.

    Эти произведения не были показаны ни на одной выставке до 1910 года. Они не соответствуют ни одному из известных нам импрессионистических полотен, вывезенных Малевичем в 1927 г. для варшавской и берлинской ретроспективы.

    Это не ранние произведения. Они «слишком хороши, чтобы быть настоящими». Было выдвинуто несколько предположений для объяснения пометок, очевидным образом сделанных Малевичем задним числом: датировка по дате начала работы над картиной; датировка по типу художественной культуры; датировка по политическим причинам. Мне кажется, что Малевич переделал свой творческий путь в соответствии с логическим, а не хронологическим, порядком, реализованным в его пиктурологии искусства от импрессионизма к супрематизму. В таких импрессионистических произведениях, как Две сестры, Малевич блестяще владеет цветовой гаммой. Эту гамму с ее сочетаниями сиреневого и желтой охры, зеленого и розового можно назвать «славянской», хотя чувсвуется явный импульс от Ренуара, в особенности в картине La grenouillère, надодившейся в собрании И. Морозова. Белый поёт под солнцем и глазурован едва заметными желтыми и карминовыми мазками. Подобная лёгкость, невесомость мазка возможна лишь после супрематизма. Картина разделена на как минимум пять горизонтальных рядов, в которые вписываются человеческие фигуры, некоторые из которых, как «две сестры», расположены в центре и доминируют на полотне благодаря своим пропорциям и своему вертикальному положению (как в трёх Купальщицах, ГРМ). Подобный приём постоянно встречается в пост-супрематических работах. При сравнении этих новых импрессионистических работ с ранним импрессионизмом Малевича можно констатировать разработанную структуру, приближающуюся к геометрической форме, которая сочетается с нервно наложеннымиимпрессионистическими мазками. Супрематизм цитируется в красном платье Цветочницы, в прямоугольниках скамьи в Девушке без службы и в целом – в скоплении домов городского пейзажа. В Пейзаже (зиме) из Музея Людвига, как и во всех прочих холстах с деревьями и домами (Весна-сад в цветах, Яблоня в цвету, Весна, ГРМ), стволы и ветви деревьев не растворяются в живописном фоне. Они размещены отчетливо и образуют совершенно отдельные зоны. Зачастую стены и крыши представляют собой геометрические поверхности, явно несущие в себе отпечаток супрематизма.

    [1] Казимир Малевич, О новых системах в искусстве, цит. пр., т. 1. с. 165 : в этом издании это место ошибочно приписано к московской брошюре От Сезанна к супрематизму 1920 года, где находится только начало первой фразы, а всё вычеркнуто от «…и наикультурнейшие социалисты…» до конца данной цитаты.

    [2] Charlotte Douglas, « Malevich’s Painting – Some Problems of Chronology », in : Soviet Union/Union Soviétique, Arizona State University, vol. 5, Part 2, 1978, p. 301-326 ; её же « Sur quelques œuvres tardives de Malévitch », Malévitch Cahier I, op.cit., p. 185-191

    [3] В своём каталоге рэзонэ Наков, на примере такого указания Малевича на некоторых поздних произведениях, распространил этот принцип «мотив такого-то года – поздний вариант» на целый ряд произведений, даже когда очевидным образом нет следа какого-либо раннего «мотива».

  • Bonne fête de la Transfiguration

     

     

     

     

    LA TRANSFIGURATION DU SEIGNEUR

    Dans le cycle des fêtes de l’Eglise trois d’entre elles sont conjointes par des traits de ressemblance, sont rapprochées l’une de l’autre par une parenté étroite et particulière. Ce sont la Pentecôte, l’Epiphanie et la fête de la Transfiguration du Seigneur. Les fêtes sont unies l’une à l’autre par leur nature trinitaire.Dans la Pentecôte, l’Esprit Saint, par Sa descente sous l’aspect de langues de feu, nous introduit dans l’intimité de la connaissance de Dieu, en nous révélant, aussi pleinement que cela nous est accessible, la vie de la Très Sainte Trinité.Dans la fête de l’Epiphanie, les Trois Personnes de la Très Sainte Trinité se sont manifestées dans une action sanctifiante, en préparant notre salut, par une action salvatrice, concordante qui sanctifie le monde.Dans la Transfiguration, la Très Sainte Trinité s’est manifestée principalement dans la gloire de la lumière Divine incréée. En elle tout est lumière, tout est empli de lumière et tout change d’aspect mystérieusement.Le sommet du Mont Thabor sur lequel le Sauveur fit monter les disciples élus, s’emplit de l’effusion de la lumière Divine, de la gloire ineffable de la Divinité. Et l’icône de la fête est tout entière emplie de cette effusion de la lumière Divine. Toute la surface de l’icône devient, pour ainsi dire, réceptrice de lumière. La répartition des représentations sur l’icône (la nuée qui couvre de son ombre le Sauveur, le mouvement des rayons qui indiquent les forces-énergies divines, le mouvement du Mont Thabor et la chute précipitée des apôtres, tout ce qui constitue la base de l’icône parle de la lumière et est déterminé par la lumière. De lumière est emplie la nuée – gloire de l’Esprit Saint qui a couvert de son ombre le Seigneur et l’habit du Seigneur dont la blancheur est emplie d’un fin réseau de rayons d’or qui indiquent également l’irradiation des forces Divines.

    Le reflet de la lumière qui se répand du Seigneur illumine les tuniques de Moïse et d’Elie, celles des apôtres qui sont jetés par terre et les saillies en degrés du Mont Thabor. Le mont lui-même semble être empli de la volonté inspirée de préparer la place du Seigneur, ses contours, en s’élevant, se rétrécissent vers le sommet et tout en haut se divisent en trois petits ressauts formant la place du Seigneur et de ses deux interlocuteurs : Elie, intercesseur des vivants et Moïse, inter- cesseur des morts. Les plis de leur vêtement ainsi que le vêtement des apôtres sont soulevés par un tourbillon et emplis d’une lumière mystérieuse issue du Sauveur. Parfois les apôtres sont représentés tombant la tête la première, parfois seulement précipités à terre et cachant leur visage de leur vêtement.La Divinité, selon la définition de l’archevêque Innocent de Kherson, dissimulée sous le rideau de la chair, a mis en évidence sa présence et a resplendi comme l’éclair. La prière a éveillé et stimulé la plénitude de la Divinité dissimulée dans l’humanité de Jésus au point que, ayant imprégné l’âme du Dieu-Homme, elle a transpercé de sa lumière le corps et a resplendi sur le visage ; sans pouvoir être contenue ici, elle a auréolé et transfiguré les vêtements eux-mêmes.Ce n’est pas devant tout le peuple ni même devant tous les disciples que s’est accompli le miracle de la Transfiguration, mais seulement devant trois apôtres élus par le Christ, capables de supporter la vision de cette gloire intolérable: et ce n’est pas d’emblée que le Seigneur les a faits témoins de Sa Transfiguration, mais après avoir accompli la montée au sommet du Mont Thabor, montrant ainsi que ce n’est pas partout ni dans n’importe quel état que l’on peut devenir les témoins et les participants de la Transfiguration du Seigneur, mais uniquement par l’effort de la montée. Dans la vie de l’Eglise ce sont les ascètes (podvijniki) tendus vers la contemplation qui suivent cette voie des sommets. La Montée au sommet du silence les conduit à l’apparition de la lumière Divine et l’Eglise conserve une multitude de témoignages sur cette lumière qui est atteinte par l’expérience de la plongée dans la prière et la contemplation. Sur la nature de cette lumière mystérieuse qui s’est répandue dans la Transfiguration du Seigneur des discordances naquirent et des discussions âpres eurent lieu, surtout dans les monastères du mont Athos dont le sommet est couronné par l’église de la Transfiguration. Au mont Athos, où l’expérience intérieure des podvijniki en quête du silence (les hésychastes) se conjuguait avec une force et une constance particulières à l’apparition de la lumière du Thabor, naquirent des discussions sur la nature de cette lumière. Certains adversaires ayant à leur tête Varlaam, sous l’influence des notions scholastiques occidentales, affirmaient que la lumière vue par les apôtres au Thabor n’était pas la lumière incréée, la lumière Divine, mais était une manifestation créée par Dieu et qu’elle ne pouvait être visible qu’en vertu de ce caractère créé.

    Varlaam considérait comme également créées toute action de la Grâce Divine et toute manifestation des forces-énergies Divines.

    «Mais cet enseignement est nuisible à l’intelligence, qui dit que la grâce commune au Père, au Fils et au Saint Esprit, que la lumière du Siècle à venir par laquelle les justes resplendiront comme le Soleil, lumière dont le Christ a montré la préfiguration en resplendissant sur le Mont Thabor, que simplement toute force et que toute action de la Divinité trihypostatique… que tout cela est créé.» (Synaxaire de la deuxième semaine du Grand Carême).

    Cette querelle s’acheva au Concile de Constantinople par la profession de foi de saint Grégoire Palamas qui démasqua Varlaam et son partisan Akindinos et établit pour toujours la doctrine orthodoxe de la nature de la Grâce, des forces Divines et de la lumière du Thabor. La lumière, selon le témoignage de saint Grégoire Palamas, apparue aux apôtres sur le Mont Thabor, n’est pas une lumière formée, créée, mais est une irradiation de la Divinité elle-même, une effusion rayonnante de lumière de la grâce de la Très Sainte Trinité qui sanctifie et illumine le monde.

    « La lumière de la Transfiguration du Christ emplit mystérieusement l’Eglise, rendant porteurs de lumière les hiérarchies angéliques et se manifestant chez les saints, et cette lumière est déjà la gloire du Siècle à venir et les Saints qui témoignent de la lumière du Thabor sont non seulement ses témoins, mais eux-mêmes en sont emplis, car en regardant à visage découvert la gloire de notre Seigneur on doit se transfigurer par l’Esprit de Dieu de gloire en gloire. La Transfiguration donne exactement l’image de notre transfiguration.» (Saint Innocent de Kherson).

    Voici en quels termes saint Siméon le Nouveau Théologien parle de cela :

    « La Grâce de l’Esprit Saint, qui vient comme une lumière intelligente, vient avec douceur, apportant l’allégresse, c’est-à-dire le reflet de la lumière éternelle et l’éclat rejaillissant de la béatitude qui n’a pas de fin; elle fait de lui – de l’homme – l’ami et le fils de Dieu, et Dieu dans la mesure où l’homme peut Le contenir » ; et plus loin : « L’intelligence qui s’est unie à Dieu devient comme la lumière. L’intelligence est alors lumière et voit la lumière, c’est-à-dire Dieu. L’intelligence se voit totalement unie à cette lumière et veille avec vigilance. »

    Dans la série innombrable des témoignages sur la lumière du Thabor il en est un qui nous est particulièrement proche dans le temps et à cause des conditions dans lesquelles s’est produit le miracle. C’est l’apparition de la lumière pleine de grâce par laquelle s’est achevé l’entretien de saint Séraphin de Sarov avec son ami Motovilov sur le sens et la destination de la vie chrétienne. Dans cet entretien, saint Séraphin explique à Motovilov que ni la pureté de vie, ni la qualité, ni l’abondance des vertus ne sont le sens final de la vie chrétienne, mais seulement les conditions indispensables pour atteindre ce sens. Le trésor qui seul est digne d’être le couronnement de la vie, c’est la plénitude de l’acquisition de l’Esprit Saint lorsque l’âme humaine recevant la plénitude de la grâce «resplendit de l’unité Trinitaire». Motovilov n’arrivait pas à comprendre ce qu’était l’acquisition du Saint Esprit et alors soudain saint Séraphin, afin que Motovilov saisisse jusqu’au bout ce qui a été dit clairement, fit de lui le partici- pant et le témoin oculaire du miracle. Le visage du saint commença à s’illuminer mystérieusement. A la question de saint Séraphin qui demandait pourquoi Motovilov ne le regardait pas, celui-ci répondit : « Je ne peux pas, mon père, regarder; de vos yeux tombent des éclairs, votre visage est devenu plus lumineux que le soleil et j’ai dans mes yeux des douleurs lancinantes.» Puis Motovilov rapporte ce qu’il a vu en ces termes : « Imaginez au milieu du soleil, dans l’intensité la plus étincelante de ses rayons de midi, le visage de l’homme qui converse avec vous. Vous voyez les mouvements des lèvres, l’expression de ses yeux qui change, vous entendez sa voix, vous sentez que quelqu’un vous tient de ses mains par les épaules, mais non seulement vous ne voyez pas ses mains, ni vous-même, ni son corps, mais seulement une lumière aveuglante s’étendant au loin, à plusieurs sagènes alentour et qui illumine de son vif éclat le voile neigeux qui couvre la clairière et les flocons neigeux qui se déversent sur moi et sur le starets très vénéré.» C’est en ces termes que Motovilov décrit l’apparition de la lumière incréée qui a illuminé saint Séraphin et cette lumière est toujours la même lumière de la Transfiguration du Seigneur qui illumine les Saints, revêt de gloire la Sainte Eglise et qui, selon la définition du Concile confirmant la profession de foi de saint Grégoire Palamas, est «la gloire indicible et la gloire très parfaite et pré-éternelle de la Divinité, la gloire sans commencement ni fin et le royaume de Dieu, la vérité et la beauté ardemment désirée, la Divinité du Père et de l’Esprit qui siège dans le Fils unique.»

    Si l’on met côte à côte les paroles de saint Siméon et celles de saint Séraphin, dans l’entretien avec Motovilov, on est frappé par leur extraordinaire similitude non seulement dans la connaissance de la lumière, mais aussi dans les expressions de la langue à laquelle ont eu recours les saints dans leur témoignage sur la lumière et dans leur définition de sa signification finale. Nous voyons cela également chez d’autres témoins et spectateurs de la lumière Divine, incréée ; la parenté, l’expérience intérieure de saints aussi éloignés l’un de l’autre dans le temps et par les conditions dans lesquelles leur vie s’est écoulée, sont comme un flot porteur de lumière qui nous entraîne vers la lumière sans crépuscule du Jour à venir. Et le triomphe de la pureté du combat pour défendre la doctrine orthodoxe sur la lumière Divine de la Transfiguration est conjointe ecclésialement à la célébration du Triomphe de l’Orthodoxie.

    La Transfiguration du Seigneur sur le Mont Thabor ne saurait être comprise par nous comme un miracle isolé dans la série des événements évangéliques, mais elle est la voie, l’image et le sommet de la Transfiguration universelle.

    Moine Grégoire (Kroug), Carnets d’un peintre d’icônes, Lausanne, L’Âge d’Homme, 2019 (traduction de Jean-Claude et Valentine Marcadé)