Vania Marcadé

Auteur/autrice : Jean-Claude

  • Vladimir ne rit pas… (« Die Zeit » dixit)

    Die Zeit

    EU und Russland

    Wladimir lacht nicht

    In Moskau jubelt niemand über den Brexit. Kein Wunder, denn Probleme in Europa könnten Russlands Aussichten auf eine Wirtschaftserholung kaputt machen.
    Von Maxim Kireev, St. Petersburg
    28. Juni 2016, 12:11 Uhr 180 Kommentare

    Er ist angeblich der ewig lachende Dritte. Wenn sich jemand über das Brexit-Votum der Briten freuen dürfte, dann Russlands Präsident Wladimir Putin, heißt es. Vor dem Referendum nannte der britische Premier David Cameron den russischen Staatschef in einem Atemzug mit Abu Bakr al-Baghdadi, dem Anführer der Terrororganisation IS, als jene, die froh über einen Brexit wären. Noch direkter formulierte es der britische Außenminister Philip Hammond: « Das einzige Land, welches will, dass wir die EU verlassen, ist Russland. » Als das Ergebnis dann am Freitag feststand, bekräftigen etliche Beobachter in Deutschland und den USA diese Sichtweise, darunter etwa ehemalige US-Botschafter in Russland Michael McFaul.

    Das scheint auf den ersten Blick auch logisch. London ist wohl die Hauptstadt in Westeuropa, in der Putin und seine Politik am kritischsten beäugt werden. Die Beziehungen zwischen Moskau und London sind seit Jahren auf einem Tiefstand. Und so haben russische Staatsmedien in den Wochen vorher über den möglichen Brexit berichtet, Rechtspopulisten zu edlen Rittern stilisiert und dankbar das Mikrofon hingehalten, wenn vermeintlich einfache Briten über die EU geschimpft haben.

    Umso überraschender wirkt die demonstrative Stille aus Moskau. Jetzt, wo Putin nach Meinung vieler seiner Kritiker im Westen eigentlich Freudentänze aufführen müsste.
    Die Brexit-Nachricht erreichte den russischen Präsidenten in Taschkent, auf dem Gipfel der Shanghaier Organisation für Zusammenarbeit. Ein asiatischer Freundeskreis, in dem Putin sich wohlfühlt und in dem er sich wohl keine Kritik an seiner aggressiven Außenpolitik anhören muss. Die Abstimmung, sagte Putin diplomatisch, sei eine innere Angelegenheit Großbritanniens. Dennoch: « Allein die Organisation eines Referendums ist nichts anderes als Oberflächlichkeit in Bezug auf solche schicksalhafte Entscheidungen für ganz Europa und das eigene Land seitens der britischen Regierung », kritisierte Putin.
    Auch die sonst so schadenfreudigen russischen Medien schalteten bereits am Tag der Abstimmung einen Gang zurück. Wer sich in den sonntäglichen Abendnachrichten im staatlichen Ersten Kanal über das Ereignis der Woche informierte, bekam folgende Information präsentiert: Gegen die EU hätten vor allem die wenig Gebildeten und wenig Wohlhabenden gestimmt. Brexit-Befürworter Boris Johnson sei zwar kein einfacher Populist, wie ihn seine Gegner titulierten, dennoch sei das halbe Königreich wütend auf ihn. Wenige Minuten später sagte die Nachrichtensprecherin dann: Putin möge westlichen Medien allmächtig erscheinen, der Brexit nütze Russland aber beim besten Willen nicht.
    Die russische Wirtschaft ist nicht erfreut

    Am Montag folgte die Regierungszeitung « Rossijskaja Gazeta », die den Ökonom Ewsej Gurwitsch zitiert, laut dem der Brexit negative Folgen für Russlands Wirtschaft hätte. Ähnlich kommentierte Premierminister Dmitri Medwedew. « Wir sind natürlich nicht sehr erfreut, schließlich bedeute das zusätzliche Risiken für unsere Wirtschaft. »
    « Der Versuch, Putin in Verbindung mit dem Brexit zu bringen, ist lächerlich », sagte der außenpolitische Kommentator Fjodor Lukjanow, Chefredakteur von Russia in Global Affairs, ZEIT ONLINE. Allerdings gibt er zu, dass Putin und die russische Führung keinen Grund hätten, einen Austritt Großbritanniens zu bedauern, schließlich wäre das in Brüssel eine Stimme weniger für eine härtere Politik gegenüber Moskau. Doch die Suche nach äußeren Schuldigen sei eigentlich eine sowjetische und russische Angewohnheit. « Trotzdem ist es noch schwierig eine Bilanz zu ziehen, ob Russland von dieser Situation profitieren kann », sagt Lukjanow. Schließlich sei völlig unklar, wie die EU aus der aktuellen Krise hervorgehen werden.
    Außenpolitiker, die sicher nicht zu Putins Kritikern gehören, sehen sowohl negative als auch potenziell positive Effekte eines Brexit für Russland. Konstantin Kossatschow, Vorsitzender des Komitees für Außenpolitik im Russischen Föderationsrat, dem Oberhaus des Parlaments, hofft einerseits darauf, dass die EU nun einen Reformprozess beginnt, der die Union « weniger politisiert » werden lässt, was bessere Beziehungen zwischen Russland und Europa ermöglichen werde. Gleichzeitig gebe es auch negative Auswirkungen. « Jegliche Turbulenzen bei einem solch wichtigen Handelspartner werden sich negativ auf unsere Wirtschaft auswirken », sagte Kossatschow, Mitglied der Kremlpartei Einiges Russland, der regierungsnahen Zeitung Izwestija.

    Wichtigster Handelspartner EU

    Die Wirtschaft ist es also, die dafür sorgt, dass selbst denen in der russischen Staatsführung, die sich politisch über den Brexit freuen wollen, das Lachen im Halse stecken bleibt. Trotz der Sanktionen ist die EU mit 44,5 Prozent Anteil am Außenhandel Russlands wichtigster internationaler Partner geblieben. Kein Wunder, dass die russische Aktienindex RTS am Freitag um knapp fünf Prozent abstürzte, während der Rubel nicht zum Dollar, sondern auch zum Euro etwas an Wert verlor. Elwira Nabiullina, die Chefin der russischen Zentralbank, sagte am Dienstag, die langfristigen Folgen das Referendums für Russland hingen von den genauen Umständen des britischen Austritts ab.

    « Europas Wirtschaft würde künftig mehr Rohstoffe brauchen, hätten die Briten anders gestimmt », sagt Ökonom Gurwitsch. Zusätzliche Turbulenzen an den Märkten könnten darüber hinaus den Kapitalabfluss aus riskanteren russischen Anlagen beschleunigen. Insgesamt stünden für Russland bis zu 0,2 Prozent Wachstum auf dem Spiel.

    All das ist mit Sicherheit kein Grund zur Freude, schließlich steckt das Land seit zwei Jahren in einer Rezession. Nachdem sich der Ölpreis seit Jahresbeginn etwas erholt hatte, zeichnete sich auch in der Wirtschaft eine sehr langsame Erholung ab. Im Mai lag das BIP-Minus nur noch bei 0,8 Prozent zum Vorjahr. Neue Probleme sind derzeit das Letzte, was sich Russlands Machthaber wünschen.
    Seitennavigation

  • Théodore Kourentsis (Θεόδωρος Κουρεντζής) sur la politique culturelle, le patriotisme en Russie

    KMO_153695_00094_1_t218_144501 KMO_153695_00092_1_t218_144544 KMO_153695_00089_1_t218_144515

    «Ангелы приходят туда, где их ждут»

    Теодор Курентзис — о культурной политике, патриотизме, боях в Facebook, одиночестве

    14.06.2016

    Единственный дирижер в России, к спектаклям и концертам которого подходит эпитет «обольстительные». Даже если вы не большой знаток классики, в его интерпретации она и убедит, и заманит. В преддверии большого события — Теодор Курентзис со своим оркестром MusicAeterna сыграет Шестую симфонию Малера в Большом зале Консерватории — мы поговорили с ним о том, что важно для нас и для него.

    — 2 июля вы со своим оркестром MusicAeterna представите Шестую симфонию Густава Малера в Большом зале Московской консерватории. Чего ждете от публики, что хотелось бы до нее донести?

    — У меня всегда было особенное отношение к московской публике, но последнее выступление здесь («Дон Жуан» на «Золотой маске». — “Ъ”) меня, честно сказать, шокировало. Это был самый холодный прием за всю мою карьеру. Это уже неважно. Но говорить сейчас об ожиданиях я не хочу. Моя работа — дарить людям красивую музыку. И если они приходят на концерт, я гарантированно отдам им максимум сил, сердца, энергии. Я даю им основание лишний раз почувствовать себя счастливыми.

    — Вас расстроила эта ситуация?

    — Нет, но у меня возникло чувство, что мою публику подменили. Что, пока меня здесь не было, что-то странное произошло в Москве, в московской культурной среде.

    — Культурная политика действительно меняется.

    — Само понятие культурной политики сюрреалистично. Культура и политика — две противоположные вещи. Возможен план культурного развития или созидания, но культурная политика? Ее просто не может быть. Знаете, все в этой жизни зависит от нас самих. Если смотреть на людей как на массу, полагаться на массовую психологию, ошибочные выводы неизбежны. Я всегда за то, чтобы смотреть на человека персонально, стараться найти в каждом что-то хорошее.

    — Это не всегда возможно.

    — Людям культуры в России свойственно одно глобальное заблуждение. У них нет любви друг к другу, нет желания услышать друг драга и поменять мнение, если это необходимо. Самая красивая вещь на свете — личная революция. Когда человек перестает ориентироваться на стадо и начинает жить собственным озарением. Когда он задает себе вопрос «что я могу сделать дли ближнего?». А если смотреть на ближнего предвзято, ничего хорошего не произойдет. Ты не можешь погасить огонь бензином.

    Самая красивая вещь на свете — личная революция

    — Вы никого и никогда не считали врагом?

    — У меня нет врагов. Есть люди, которые меня не понимают или не согласны со мной. И это хорошо. Это повод увидеть, что не так во мне самом. Сегодняшние настроения… Все говорят — диктат со стороны власти. Это же смешно. Хочешь разрушить старое и установить новое? Допустим. Только ты должен предложить самое лучшее. Нельзя заменить плохой, на твой взгляд, результат новым, убогим. Нельзя назначить новым директором того, на кого заведено уголовное дело. Или снять с репертуара спектакль Кулябина, не имея возможности заменить его спектаклем Кастеллуччи.

    — А как быть с цензурой?

    — Цензура невозможна в демократическом государстве. Я хочу верить, что живу именно в таком.

    — То есть вы не оппозиционер.

    — Нет. Вместо того чтобы созидать, люди, простите, меряются эго в интернете. Подписывают какие-то письма, критикуют тех, с кем они никогда не встречались. Я слышу иногда такие злые вещи о культуре, об артистах. Зачем это все нужно? Конечно, я со многими вещами в стране не согласен. Считаю, что допущены колоссальные ошибки. Колоссальные. Но стоит ли посвящать свою жизнь подпольной войне, ненависти, борьбе. С кем? С кем-то в сети? Это так примитивно. Разве не ясно, как функционирует политическая система? Человечеству были даны тысячи лет, чтобы убедиться, что все системы порочны. И что все повторяется. Единственное, что может победить тлен и смерть — это искусство. Но люди продолжают о чем-то дискутировать и что-то искать в политике. Замкнутый круг. Все кричат про патриотизм. Но патриот не тот, кто машет флагом и пьет в честь праздника. Патриот — это какой-нибудь дедушка, который выводит гулять свою собачку и, несмотря на свой артрит, наклоняется и убирает за ней. Вот это патриотизм. Маленький шаг.

    — Может музыка помочь выжить в порочном мире, замкнутом на старых правилах?

    — Для меня любое общество — живет оно по старым правилам или по новым — находится в заблуждении. Я и сам живу в заблуждении. Поэтому считаю, что говорить нужно всегда о конкретном человеке. Я хочу именно вас посвятить в свою музыку, именно вам рассказать о своей мечте. Именно вам дать свои линзы, чтобы вы увидели мир моими глазами. Я хочу разбудить эмоциональное зрение. Убрать все преграды, стереотипы, навязанные социумом, мешающие воспринимать музыку. Хочу тратить все свое время и сущность на эту работу.

    — Это задача дирижера или композитора?

    — Это задача человека. Честно сказать, я воспринимаю себя больше композитором, чем дирижером. Я не получаю от дирижирования такого кайфа.

    — Вы шутите?

    — Дирижирование — счастье в том смысле, что это мои личные отношения с музыкой. Это способ приобщиться к ней. Статус меня не интересует. Как лучше сказать… Я не люблю продавать.

    — Но ведь этим занимаются все дирижеры и оркестры. Так или иначе они зарабатывают деньги.

    — И я в том числе. Но я не люблю это делать. Стараюсь придумывать новые форматы. Например, сейчас в Перми делаю концерты, программы которых объявляются после их завершения. Билеты мы продаем, что будем играть ’— не говорим. Это работает. Свободных мест нет.

    Фото: Григорий Собченко, Коммерсантъ
    — Вы как-то сказали, что Малер — это ваш ориентир.

    — Я его реинкарнация. (Смеется.) Разница в том, что он несравнимо лучше меня. И это большая разница. Я люблю Малера и хочу его играть хотя бы раз в сезон. Он позволяет мне объединить всех моих музыкантов: и тех, кто работает со мной постоянно, и тех, кого мы привлекаем в проекты. Это около 130 человек. Шестая симфония — произведение, которое разрешает нам всем побыть сентиментальными. Разрешает помечтать о влюбленности. Это новое прочтение. Такой духовный Малер, не американский.

    — Почему вам так важно аутентичное исполнение?

    — Потому что у меня такой вкус. Конечно, ангелы могут летать где угодно. И к аутентисту они могут не прилететь, а прилететь к тому, кто играет Моцарта в переходе метро. Но обычно Бог появляется там, где его ждут. Аутентизм — это как влюбленность, он предполагает бережное отношение к чувствам. И неоднозначность звука и мысли.

    — Расскажите о своих музыкантах. Вы для них учитель, диктатор, друг?

    — Я для них Теодор. У меня единственный в России интернациональный оркестр. Большинство музыкантов русские, но есть испанцы, португальцы, немцы, французы. 15 национальностей. Они все между собой разговаривают на русском. Это так прекрасно. Они и есть моя мечта о новой России — стране, где люди собираются вокруг богатого источника культурного наследия, чтобы созидать и обмениваться культурным опытом; стране, которую люди выбирают, чтобы жить. Каждая тоталитарная система порочна, поэтому я не поддерживаю авторитарный стиль руководства. Занятия музыкой не могут быть приравнены к работе на заводе. Музыка — это трепет. И если она и предполагает систему, то абсолютно невидимую. В Перми я создаю территорию свободы, на которой каждый артист может самовыражаться. А что касается того, кто я для своих музыкантов. Я разный. Но не диктатор — это 100%. Мне сложно говорить о себе со стороны. Лучше спросить у них самих.

    — Я спрашивала. Они говорят: «классный, радикальный, демонический».

    — Не согласен. Почему в России эмоциональный понимается как демонический? И это значит, что ангелы не эмоциональные, а демоны эмоциональные? Белый — это добрый, а черный — злой. А радикальный, наверное, вот в каком смысле. То, что я делаю, похоже на то, как если бы я взял купол собора, почерневший от времени и воздуха, отреставрировал его и обнаружил роспись из ангелов. Люди их увидели и решили, что я этих ангелов нарисовал. А я не рисовал, они всегда там были. Какой третий эпитет был?

    — Классный.

    — Вот это приятно. (Смеется.)

    Когда приходит озарение, ты видишь, что важнее любви ничего нет

    — Теодор, во что вы верите?

    — Я верю в то, что на словах звучит очень примитивно. Я верю в любовь. Это самое большое сокровище в нашей жизни — любовь к другому человеку. Это основа всего. И нет никаких других основ. Сначала подумайте о любви к ближнему, потом идите писать гневливые и злые слова и делать гадкие вещи. Любовь — основа любой религии. Понимаю, как это звучит, наверняка все подумают: «Ну, это слова, а у нас здесь реальные проблемы». Но я настаиваю: когда приходит озарение, ты видишь, что важнее любви ничего нет.

    — Вам бывает необходимо одиночество?

    — Жизненно необходимо. Я интроверт, который обязан быть экстравертом. Быть с сотнями людей, решать их проблемы. Иногда мне кажется, что нечем дышать. Наверное, я сам виноват, что это позволяю. Работаю еще и как психолог. Но ведь я несовершенен. Если мне кто-то симпатичен, я могу подарить ему кусочек своего сердца. Но я не гарантия решения проблемы.

    — Была бы возможность, вы бы что-то изменили в жизни?

    — То, что я делаю и как живу, — мечта очень многих. Путешествовать, иметь успех. Сначала ты живешь этим на энтузиазме, а дальше нужно уметь приспособиться. Удержать. Это очень сложно. Изменил бы я что-то? Скажем так, я изменил бы вещи, которые касаются отношений с людьми. Сожалею, если кого-то ранил. С другой стороны, если бы не было ошибок, не было бы и покаяния. И того, что называется метаниями. То, что я стараюсь делать, — менять курс своей жизни. Мы обычно стараемся поменять других. Может, измениться стоит самим?

    Фото: Григорий Собченко, Коммерсантъ
    Наталья Витвицкая

  • L’artiste Gor Tchakhal sur l’orthodoxie, l’identité nationale et la nouvelle politique culturelle russe

    Гор Чахал: «Черт не русский»

    О православии, национальной идентичности и новой культурной политике

    текст: Ольга Мамаева

    Detailed_picture© Валерий Леденев
    S_01239S_020S_0324S_05

    Художник Гор Чахал уже довольно давно разошелся во мнениях и местами даже рассорился с другими участниками культурной жизни в России. Прежде всего с другими художниками и прежде всего из-за отношения к религии. Именно об этом COLTA.RU решила расспросить самого Гора Чахала.

    — Некоторое время назад вы опубликовали пост в Facebook, в котором заявили, что «русские — это только воцерковленные люди, остальные — советские». То есть советский геном, в общем-то, исключающий всякую религиозность, никуда не делся? Потому что последних не то что больше — они и есть нация.

    — Большая часть нашего народа по-прежнему остается в пространстве советской культуры, несомненно. Трансформирующейся, деградирующей, но в сущности советской. Особенно это касается, кстати, интеллигенции. Наименее модифицируемой, на мой взгляд, части общества. Под термином «советский» я не имею в виду лишь оскорбительное «совок». Антисоветчики, диссиденты — тоже советские. Советская наука, советская музыкальная школа, например. Говорят, еще осталась. Хотя и не та уже, что раньше, конечно. Я не думаю, что «советское» никуда не уйдет, но то, что уйдет нескоро, — факт. Культурные преобразования не происходят стремительно, как известно. Большевики, целенаправленно уничтожавшие русскую культуру более полувека, столкнулись с этим.

    — С советскими понятно, а воцерковленные — это кто? Те, кто по праздникам ходит в церковь, держит свечки, а в остальные дни берет и дает откаты, сажает людей на шесть лет по «Болотному делу» и гоняется с нагайками за геями?

    — Под воцерковленными я понимаю людей Церкви. Регулярно посещающих службы, приобщающихся Таинств, живущих жизнью прихода. В России таких 4—5% по статистическим данным. Но это не страшно. Культуру создает всегда меньшинство. Вообще-то смысл моего высказывания был в том, что на протяжении XX века русская культура была практически полностью уничтожена в России. Сначала уничтожили или вытеснили за рубеж культурную элиту, затем базу, затем культурную память и так далее. Но до конца уничтожить не смогли. Благодаря Церкви. Ведь подумайте: кто шел в Церковь во время беспрецедентных со времен первохристиан гонений на Нее? Очевидно, наиболее бескомпромиссные, несломленные, несгибаемые люди, носители тысячелетней культуры. Кто не ломался в лагерях? Только верующие, писал Шаламов. Выживали, выходили на свободу и шли в Церковь. Поэтому я и сказал: если где-то у нас и можно встретить русских, то в Церкви. Поговоришь со старым священником и понимаешь, что такое русские люди.

    В своей среде я стал практически изгоем.

    — А, например, мусульмане, живущие в России, — они по культурному фенотипу тоже не русские? А буддисты? А агностики?

    — Ничего не имею против мусульман России, буддистов или агностиков. Но определяющий вектор развития культуры в России всегда задавало православие. Не слыхал о великих русских буддийских писателях, поэтах или художниках. Даже русские агностики и атеисты в своем богоборчестве обращались ко Христу, а не к Аллаху, признавая значимость христианства для русской культуры. Хотя российские мусульманские или буддийские писатели, конечно, есть, и это замечательно. Культура у нас полифонична. Подводя итог этим рассуждениям, хочу привести красивое формальное доказательство этой «теоремы Чахала», как назвал обсуждаемое здесь высказывание художник Никита Алексеев. Доказательство от противного: черт не русский. Что и требовалось доказать.

    — Вы в своих рассуждениях говорите, что русские — это суперэтнос, а Россия — континент, прикидывавшийся страной, но при этом не считаете себя националистом. Выглядит противоречиво. Что же тогда представляет собой русский национализм?

    — То, что Россия — цивилизация, а не нация, сказал не я, а Жозе Мануэл Баррозу, председатель Еврокомиссии. А националистом себя не то что не считаю, а не могу им быть по определению. Ну подумайте: как может быть русским националистом человек с именем Гор Чахал? Как вы себе это представляете? Андрей Монастырский, комментируя мое высказывание, совершенно справедливо заметил: «Апостол Павел в Послании к Колоссянам (гл. 3) говорит о нравственном облике истинного христианина, который должен отказаться от “ветхого человека” в себе, то есть от человеческих пороков (гнева, злобы, лжи, злоречия, любостяжания и т.д.), и духовно обновиться (ст. 10—11) — “по образу Создавшего его, где нет ни Еллина, ни Иудея, ни обрезания, ни необрезания, варвара, Скифа, раба, свободного, но все и во всем Христос”». Именно поэтому русские не этнос, а культурный фенотип, суперэтнос. А русский национализм, основанный на генотипе, этнических признаках, всегда маргинален. Там же в дискуссии я заметил, кстати, что и советские — не этнос. Национальное меня, честно говоря, мало интересует. По происхождению я полукровка. Отец — ереванский армянин, мать — русская из Тамбовской губернии с примесью польских кровей, говорят. Я родился и вырос в Москве. Но и московским националистом себя не считаю. В любом из великих европейских городов, в которых жил, всегда сторонился советских эмигрантов, а общался с аборигенами и чувствовал себя очень комфортно. Мне очень близко высказывание известного историка культуры Николая Вильмонта: «Вторжение инородного начала обычно только и делает большого человека полновластным хозяином национальной культуры. Тому первый пример Пушкин, потомок “арапа Петра Великого” и правнук Христины фон Шеберк (по-русски она говорила так: “Шорн шорт делат мне шорни репят и дает им шертовск имя”)… Но именно о нем скажет Гоголь: “Пушкин есть явление чрезвычайное и, может быть, единственное явление русского духа”». Вы не замечали, между прочим, что русских этнических диаспор практически нигде нет? В отличие от китайских, армянских, еврейских, даже украинских, например? Как думаете, почему?

    Идет болезненный процесс культурной трансформации, выздоровления.

    — Возможно, потому что русским не свойственна соборность, о которой так любят говорить православные философы? Мы ведь, даже уезжая в отпуск за границу, стараемся держаться подальше от соотечественников.

    — Но соборность ведь не этнический признак? Соборность я уважаю, кстати, как род прямой демократии. С ней у нас действительно плохо. Вместе с деревенской общиной она пропала при Советах. Но, надеюсь, с возрождением церковной общины может вернуться. Хомяков же оттуда ее выводил?

    — Православие для русских — это христианство или вера в государство и царя? Порой кажется, что последнее.

    — Православие для русских — это вера в первую очередь, безусловно. Их пока немного. Но вы не представляете, какую внешне незаметную большей частью работу по возрождению культуры народа осуществляют наши монастыри. Вообще, на мой взгляд, просто регулярное посещение церкви, ритуалы, нелюбимое интеллектуалами обрядоверие меняют фенотип человека. Пусть невольно, подсознательно, но он приобщается к источнику культуры. Убежден, это не быстро, но сказывается. На личном опыте могу подтвердить. Так что, думаю, возрождение русской культуры, русского народа происходит. И, надо сказать, довольно быстро, как это ни удивительно.

    Соборность я уважаю, кстати, как род прямой демократии.

    — Страна сегодня, с одной стороны, все глубже погружается в советскую действительность, с другой — все громче говорит о духовности и влиянии Церкви на жизнь людей, фактически идет сращивание государства и РПЦ. Вы это противоречие чувствуете?

    — То, что страна все глубже погружается в советскую действительность, я не наблюдаю, должен признаться. Идет болезненный процесс культурной трансформации, выздоровления, я бы сказал. Не без осложнений, конечно. Но положительную динамику я отчетливо вижу. Особенно последнее время. Взять мою профессиональную деятельность. В середине двухтысячных я не мог выставить в Москве свои работы на христианскую тематику. Все культурные институции шарахались от меня. Выставка «Хлеб и Вино и Мать-Сыра-Земля» 2008 года на «Винзаводе» вызвала общественный скандал. В 2010 году полемика вокруг выставки «Двоесловие/Диалог» в Татианинском храме месяц будоражила общественность. А через год «Двоесловие/Диалог» уже приводили как пример возможности диалога Церкви и современного искусства. Годом позже выставка «Искусство и религия в пространстве современной культуры» в Академии художеств проходила уже без осложнений, а выставка «Дары» прошлой зимой в Музее архитектуры прошла с огромным успехом у публики. Работники музея отметили ее как самую посещаемую выставку современного искусства последних лет. Сейчас эстафету подхватила государственная организация РОСИЗО, организовав годовой тур по России выставки «Вне канона». 21 августа в Нижегородском государственном художественном музее ее открывал, пишут, областной министр культуры. Это ли не прогресс?

    Большая часть нашего народа по-прежнему остается в пространстве советской культуры.

    — Может, просто сегодня ваше искусство совпало с политической повесткой дня?

    — Было бы неплохо, но каждый новый шаг в этом направлении пока дается с неимоверным трудом. В своей среде я стал практически изгоем. И давление лишь усиливается. Так что пока ощущаю, что иду против течения. Но конфронтация традиционалистов с модернистами привела лишь к деградации культуры. Верю, что изначально конфликт искусственен. Традиционная и современная культуры могут органично дополнять друг друга. Только в таком взаимодействии я вижу вектор развития.

    — Кстати, о развитии. Как оцениваете новую концепцию государственной культурной политики, предложенную Владимиром Мединским?

    — Не хочу пока оценивать недоваренное блюдо. Читал, что это вроде еще черновик. Хочется надеяться, по крайней мере, на это. Пока проект очень сырой.

    — Лично вам в нем чего не хватает?

    — Как я уже говорил, я за сбалансированность, за диалог культур, за полифонию. Как представитель современного, экспериментального искусства могу заметить: если государство не будет поддерживать инновационное искусство, перспектив и у искусства, и у государства, на мой взгляд, не будет. А если конкретно, то мне не хватает центров современного христианского искусства. Или Х-центричного, как я его называю. Христоцентричного.

  • Humour israélien (Amit Shimoni)

    angela_merkel_largeTrump_-_HIPSTORY_-_Amit_Shimoni_largehillary_largeobama_large queen_elizabeth_largelama_large

  • Le Mal Absolu à l’oeuvre

    Ck0RTEAXEAAGQMi

     

     

     

     

    CkzwiKNWsAA8bjS Ckz1P7uWUAE-liB

  • L’héritage de Muhammad Ali

    L’héritage d’Ali est défini par la position qu’il a prise contre la guerre au Vietnam, quand en 1967, il a refusé de rejoindre les forces armées américaines

    L’héritage d’Ali est défini par la position qu’il a prise contre la guerre au Vietnam, quand, en 1967, il a refusé de rejoindre les forces armées américaines par conscription et a été stigmatisé par tout l’establishment politique et médiatique du pays. Le titre de champion poids lourd et sa licence de boxe lui ont été retiré, et il a fait face à une condamnation. Pourtant, malgré cela, il n’a jamais bronché ou fait un pas en arrière, lançant le célèbre : «Pourquoi devraient-ils me demander d’enfiler un uniforme et d’aller à 16 000 kilomètres de chez moi pour larguer des bombes et des balles sur des personnes colorées au Vietnam, tandis que les ainsi nommés gens nègres dans Louisville sont traités comme des chiens et privés des droits de l’homme les plus basiques ?»

  • De la nocivité de la Défense antimissile de l’Otan aux frontières de la Russie (« Die Zeit »)

    Die Zeit, 9 juin 2016
    Gefährliche Abwehr
    Eine Kolumne von Jochen Bittner

    Die Nato sollte ihren Raketenschild vorerst stoppen. Denn die Gegenmaßnahmen, die Russland androht, lohnen den Sicherheitsgewinn für Europa nicht.
    Die Nato ist womöglich dabei, einen der größten Fehler ihrer Geschichte zu begehen. Vor wenigen Wochen hat sie im rumänischen Deveselu eine erste große Landabschussbasis für ihr Raketenabwehrsystem eröffnet. Und in Polen, bei Redzikowo, haben die Bauarbeiten für eine weitere Station begonnen. Sie soll 2018 einsatzbereit sein.So wenig der Nato-Raketenabwehrschild eine Bedrohung für die Angriffsfähigkeit Russlands auf den Westen darstellen mag, so sehr liefert er Wladimir Putin einen möglicherweise hochwillkommenen Vorwand, Jahrzehnte von Abrüstungsbemühungen zunichte zu machen.

    Schon 2007 erklärte der russische Präsident, das geplante Abwehrsystem gefährde die strategische Stabilität zwischen der Nato und Russland. Sollten die Pläne Wirklichkeit werden, diene der Vertrag über nukleare Mittelstreckensysteme nicht mehr den russischen Sicherheitsinteressen, sagte er.

    Die Rede ist von einem der wichtigsten Abrüstungsübereinkommen aller Zeiten, dem INF-Vertrag. Er wurde 1987 zwischen der Sowjetunion und den Vereinigten Staaten abgeschlossen und sah vor, sämtliche Kurz- und Mittelstreckenraketen (solche mit 500 bis 5.500 Kilometer Reichweite) zu vernichten und den Bau solcher Systeme zu verbieten. Ziel war es, die Bedrohung Europas und Russlands durch die gewaltigen Arsenale von taktischen Nuklearraketen zu minimieren. Tatsächlich wurde in den Folgejahren eine ganze Gattung von Waffen fast vollständig beseitigt.
    Doch seit einiger Zeit wackelt der INF-Vertrag. Im Sommer 2014 warf die US-Regierung Russland vor, Marschflugkörper getestet zu haben, deren Merkmale gegen den Vertrag verstoßen. Ein halbes Jahr später gab Moskau bekannt, Kurzstreckenraketen vom Typ Iskander in der russischen Enklave Kaliningrad stationiert zu haben. Diese Raketen sind atomar bestückbar und könnten mit einer Reichweite von gut 400 Kilometern die Nato-Staaten Polen und Litauen treffen. Ihre Aufstellung ist also keine Verletzung der Buchstaben des INF-Vertrages, sehr wohl aber eine Verletzung seines Geistes.

    Genau dies wirft Russland umgekehrt der Nato vor. Unmittelbar nach der Eröffnung der Abwehrraketen-Station in Rumänien sagte der Abteilungsleiter für Rüstungskontrolle im russischen Außenministerium, Mikhail Ulyanow: « Aus unserer Sicht stellt dies eine Verletzung des INF-Vertrages dar. »
    Innerhalb der Nato geht nun die Sorge um, Russland könnte den historischen Vertrag einseitig aufkündigen. Einen öffentlichkeitswirksamen Anlass dafür könnte der Nato-Gipfel bilden, der am 8. und 9. Juli in Warschau stattfindet.

    Sollte die Nato also lieber die Notbremse ziehen und den Bau der Raketenabwehr auf Eis legen?

    Dazu muss man zunächst wissen, dass die Abwehrtechnik – jedenfalls bislang – technisch nicht in der Lage ist, moderne russische Nuklearraketen abzufangen. Eine Abwehrrakete kann, selbst wenn sie perfekt funktioniert, nur jeweils einen Sprengkopf zerstören, den eine anfliegende ballistische Rakete im All aussetzt. Die heutigen russischen Angriffsraketen verfügen allerdings über multiple Sprengköpfe und Sprengkopfattrappen; sie seien also, so beteuern Nato-Diplomaten, praktisch nicht abfangbar. Anders sei es mit weniger modernen Raketen, die etwa aus dem Iran und Nordkorea auf Europa zusteuern könnten.
    Aber wie wahrscheinlich ist es, dass dies geschieht? Dass der Iran Atomraketen auf Nato-Territorium abschießt, ist nach dem erfolgreichen Atom-Deal mit Teheran eine verwegene Idee. Und selbst wenn man davon ausgeht, dass Nordkoreas Diktator Kim Jong Un es schaffe sollte, nuklear bestückte Langstreckenraketen zu bauen (wovon er noch Jahre entfernt sein dürfte), hat kein Staat der Welt Interesse daran, ihn dies tun zu lassen; die Weltgemeinschaft würde ihm hoffentlich rechtzeitig in den Arm fallen. Deswegen ist es kein Wunder, dass Russland das Nato-System als gegen sich gerichtet empfindet. Und wer weiß auch, wie sich die Abwehrtechnik in Zukunft weiterentwickelt.

    Die Nato, mit anderen Worten, schützt sich gerade gegen ein minimales Risiko aus dem Iran und Nordkorea, indem sie das maximale Risiko einer neuen nuklearen Aufrüstung Russlands eingeht. Sie sollte das lassen. Ein Moratorium für den Abwehrschild wäre zwar auch ein Zugeständnis an die russische Paranoia und Propaganda. Aber trotzdem wäre es richtig. Denn im Ergebnis liefert der INF-Vertrag Europa mehr Sicherheit als zwei technisch fragwürdige Abwehrstationen. Noch jedenfalls.

     

  • Jacques Sapir sur le journalisme et son « objectivité »…

    Jacques Sapir

    Plusieurs affaires viennent de secouer les médias en France. Différentes dans leur détail, elles n’en posent pas moins toutes la question du droit à l’information.

    Au-delà ces affaires posent aussi la question du « respect » dû aux journalistes, une profession qui subit de par le monde des agressions multiples et souvent meurtrières, mais aussi de celui qui est dû par ces mêmes journalistes à leurs lecteurs, ou leurs auditeurs, ou leurs spectateurs. Pour pouvoir exiger — souvent à juste titre — d’être respectés, les journalistes se doivent d’être respectables. Et, que certains d’entre eux ne le soient plus est une évidence.

    Trois affaires

    Reprenons donc sur trois affaires qui ont défrayées la chronique récemment. La première est le licenciement par l’Obs (ex-Nouvel Observateur) d’Aude Ancelin, une journaliste connue qui cumulait, pour certains des actionnaires de ce journal, le tort d‘avoir écrit des articles empreint de sympathie pour le mouvement « Nuit Debout » et d‘être la compagne de l’un de ses animateurs, Fréderic Lordon. Ce sont ici les motifs invoqués pour ce licenciement qui font scandale. On a prétendu qu’elle aurait écrit des articles « anti-démocratiques » et cela sans apporter le moindre commencement de preuve dans une accusation d’une telle gravité. C’est une pratique du journalisme de la part des actionnaires de cet hebdomadaire qui relève du plus pur gangstérisme.

    La deuxième affaire concerne l’émission de France-2 Des Paroles et Des Actes où était invité Jean-Luc Mélenchon jeudi 26 mai. Dans cette émission François Lenglet, membre de la rédaction du JT de France-2, prononça des propos calomniateurs sur le président bolivien Evo Morales dans le seul but de mettre l’invité en difficulté. Cette affaire s’est retournée contre le sieur Lenglet, l’obligeant, ainsi que France-2, à publier une rétractation honteuse.
    Ce ne fut cependant pas le seul scandale dans cette émission. Deux personnes avaient été choisies pour interpeler Jean-Luc Mélenchon, un boulanger à la mode, fournisseur de l’Elysée et certes pas représentatif des artisans avec ses 17 employés, et une jeune femme, Mme Cécile Imart-Bruno que l’on présentait comme un cadre ayant fait le choix d’un « retour à la terre » et qui s’est avérée être un ancien responsable financier de Bolloré au Chili, membre de la FNSEA (en dépit de ses dénégations, elle a été nommé par décret au Conseil national de la transition écologique, au titre de la FNSEA) et copinant avec des dirigeants socialistes, dont le Ministre de l’agriculture M. Le Foll. Si le choix de ces personnes relève de l’arbitraire de toute émission de télévision, le fait pour France-2 de ne pas les avoir présentés pour ce qu’ils étaient constitue un autre mensonge, et de fait confirme que l’on avait voulu monter un traquenard à Jean-Luc Mélenchon. Ceci condamne l’organisateur de cette émission, David Pujadas, et lui retire toute légitimité à se poser en journaliste impartial. Au delà, cette multiplication d‘incidents graves interpelle la direction de France-2 sur son éthique.
    La troisième affaire est bien entendu la grève du syndicat du livre CGT lors de la journée d’action du mardi 24 mai, grève qui a frappé les journaux ayant refusé de passer la tribune de Martinez, le « patron » de la CGT. Ceci a provoqué un bel élan d’unanimisme de la part des éditorialistes pour dénoncer ce qu’ils appellent des « pressions inacceptables » et une atteinte à la liberté d‘opinion de la part de la CGT.

    L’oubli du pluralisme

    Il faut considérer en réalité ces trois affaires comme liées. Si l’on veut prétendre que l’action de la CGT ait été une atteinte à la liberté d‘opinion il faut démontrer que cette liberté existait bien au préalable. Or, c’est le contraire que montrent les deux autres affaires. Et l’on en revient au problème évoqué en introduction: si les journalistes veulent être respectés, ils doivent être respectables. Le fait de chercher à imposer une opinion unique à la presse est une attitude inacceptable. Mais, tel n’était pas la demande de la CGT qui souhaitait simplement qu’une règle de pluralisme d’opinions soit respectée.
    Et c’est bien le non-respect de cette simple règle qui aujourd’hui pose problème. Ce qui menace aujourd’hui la démocratie dans notre pays n’est pas tant l’action de la CGT — quoi que l’on puisse penser de cette dernière — mais le comportement hostile au pluralisme de la majorité des responsables de la presse. Non qu’un journaliste ne puisse avoir ses propres opinions, ni un journal sa ligne éditoriale. L’existence de positions politiques sur différents sujets est parfaitement légitime. Mais, ces positions ne devraient pas interférer avec l’impératif du pluralisme. Les journalistes devraient avoir à cœur de toujours distinguer clairement ce qui relève de leurs opinions, qu’elles soient personnelles ou collectives, de la présentation de l’ensemble des opinions sur un sujet donné. Ce comportement s’impose d‘autant plus que les différents sondages montrent qu’une majorité de l’opinion est hostile en tout ou partie à la loi El Khomri.
    Le non-respect de ce comportement pose aujourd’hui un problème majeur dans la société française. Il ne date pas du mouvement actuel contre la loi El Khomri. On avait pu déjà noter ce phénomène lors du référendum de 2005 où près de 90% des éditorialistes, allaient dans le sens du « oui », alors qu’en définitive ce fut le « non » qui l’emporta. Du 1er janvier au 31 mars 2005, le rapport entre les temps de parole donnait, pour l’ensemble des émissions (soit les journaux télévisés, les émissions politiques et les émissions de divertissement), 71 % aux partisans du « oui » contre 29 % aux partisans du « non ». Pour les seuls journaux télévisés, le « oui » bénéficiait de 73 % du temps contre 27 % pour le « non ».
    On retrouve cette configuration de manière récurrente dès que l’on aborde les questions européennes. Le pluralisme affiché par les différents organes de presse disparait alors et laisse la place à un quasi-unanimisme qui relève du dogme religieux. Il convient donc de s’interroger sur ce journalisme « hors sol » ou quelques dizaines d‘éditorialistes et de journalistes considèrent non seulement qu’ils ont raison contre l’ensemble de la société (ce qui pourrait se concevoir) mais que leur position leur donne le droit de supprimer ou de discréditer — comme on l’a vu avec Jean-Luc Mélenchon dans DPDA — tout ce qui ne correspond pas à leur opinion.

    Ces journalistes semblent donc se considérer comme les dépositaires d‘une « rente » dont ils usent et abusent à leur guise, ce que l’on avait déjà constaté en 2005. Que ce type de comportement engendre alors une légitime colère chez ceux dont les opinions sont privées de ce droit à l’expression est alors pleinement compréhensible.

    Les rentiers d’un système

    On dira que, compte tenu de la structure de la propriété des organes de presse, tout ceci est logique. Mais, si cette concentration de la propriété a son importance, elle est loin de tout expliquer. La concentration de la propriété ne peut aujourd’hui prendre l’importance politique qui est la sienne que parce qu’au sein de la « communauté » des journalistes et des éditorialistes s’est développée l’idée que la fonction confère à qui l’occupe un droit absolu de tenter de diriger les consciences.
    Il faut donc bien comprendre la relation dialectique qu’il y a entre les bases matérielles de la production journalistique (les structures de propriété) et l’idéologie particulière développée par une partie des journalistes. Il faut aussi en mesurer les conséquences. Ce comportement de « rentier » qui est le leur, et qui trouve donc sa source tant dans cette structure de propriété que dans la représentation particulière du « rôle » du journaliste s’apparentant au curé d’antan (le « directeur de conscience ») induit désormais une méfiance généralisée à l’égard des sources traditionnelles d’information. La vérité est que le discrédit qui touche les sources traditionnelles est aujourd’hui tel que le développement de sources alternatives est inévitable et qu’il faut même souhaiter que de nouvelles sources puissent se développer avec le niveau de professionnalisme suffisant afin de faire concurrence aux sources traditionnelles qui ont failli.