Vania Marcadé

Catégorie : Politique

  • La grande éditrice Irina Prokhorova sur la Russie avant et maintenant

    « Нужно перестать стесняться своего происхождения»
    Главный редактор издательства «НЛО» Ирина Прохорова — о парадоксах исторической памяти
    30.10.2017
    Стоит ли нам формировать идентичность на советских или имперских образцах? Или следует задуматься о формировании новой идентичности — как способе консолидировать общество. Главный редактор издательства « НЛО » Ирина Прохорова считает, что для начала нужно… перестать стесняться типичного для большинства рабоче-крестьянского происхождения.

    — Столетие революции отмечают во всем мире, и только у нас как-то невнятно. « Что это было, триумф или трагедия, решайте сами » — вот так примерно это выглядит в официальных медиа. Понятно, что трудно об этом сегодня говорить: слишком много горя, страданий, насилия. Но парадоксальным образом, может быть, именно негативный опыт и может стать консолидирующим фактором? Как в семейных отношениях: мы много пережили вместе, плохого и хорошего, это держит нас сильнее.

    — В каком-то смысле послевоенное советское общество так и консолидировалось. Прошедшая война для него была не гламурной телекартинкой, как сейчас, а чудовищным опытом. « Лишь бы не было войны » — сегодня эта фраза звучит пустой присказкой, а несколько советских поколений произносили ее как заклинание. Страшные испытания ХХ века побуждали постсталинскую власть саму себя ограничивать в тоталитарных замашках, сдерживать имперский аппетит. Хрущевское и брежневское окружение, при всем его консерватизме, было поколением фронтовиков. Конечно, советская цензура не допускала публичных дискуссий о трагических последствиях войны. Однако личная, семейная память была до поры до времени противоядием против открытой апологии милитаризма. Сегодня поколение фронтовиков ушло, и с памятью о войне стали обращаться иначе, что приводит не к объединению, а к разъединению общества. Попытка оправдать сталинские преступления, колоссальные потери, пакт Молотова — Риббентропа, бесконечно апеллируя к победе,— это попросту забвение подлинных уроков войны, что может привести к новой трагедии.

    Как Россия отпразднует век революции?

    Что касается революции. Мы не знаем, какую ей дать оценку, отсюда и всеобщая невнятность. И это трудно, в том числе потому, что все мы — продукт революции, от этого никуда не деться. Ведь ностальгия по императорской России — это же утопия. Ну какие мы с вами, простите, корнеты и чеховские героини? Дворянами или купцами были 1-2 процента общества. А в основном мы все — выходцы из социальных низов общества, потомки крестьян, жителей местечек, национальных окраин… Идентификация с воображаемыми, а не с реальными предками мешает нам разобраться в драматических истоках и последствиях революции.

    — Это связано еще и с крепостным правом. Никто не хочет с таким ассоциироваться.

    — Да. Институт крепостничества вроде бы исчез, но его влияние на нашу последующую жизнь по-прежнему колоссальное. Неизжитая травма рабства не позволяет нам, выражаясь высокопарно, припасть к нашим подлинным истокам, что и приводит к сбою идентичности. Кстати, в отличие от Америки. Откуда пошла у них мода в масскульте на ковбоев и вестерны? Это было признанием того, что американцы — нация пастухов; и посредством героизации и идеализации образа ковбоя формировалась коллективная идентичность молодой страны.

    — А что в нашей былой крестьянской жизни можно найти положительного для современного человека, чем ему гордиться?

    — В нашей исторической памяти о крестьянстве, к сожалению, трудно найти опору для выстраивания позитивной идентичности. Крестьянство — « народ » — традиционно несет на себе клеймо « отсталости » и « невежества ». Петр Первый, упраздняя институты сословного представительства в борьбе за самовластие, мотивировал свои действия тем, что « среди крестьян умных нету ». И в XIX веке, несмотря на жаркие споры о путях России, славянофилов и западников объединял именно крестьянский вопрос: обе стороны считали, что крестьяне не готовы к прямому владению землей, поэтому и победила идея сохранения общины как промежуточной ступени к гражданской свободе крестьян. Большевики, узурпировав риторику освобождения и равенства, в реальности лишили крестьянство остатков свобод, загнав в колхозы. Недаром в народе ВКП (Всероссийская коммунистическая партия) расшифровывалась как « второе крепостное право ». Если беспристрастно взглянуть на советское общество, то приходится признать, что оно было насквозь сословным и снобистским. Возникшие в ходе революции новые социальные слои (советская интеллигенция, партократия, военные, чекисты) беспрестанно соревновались друг с другом за право стать новым дворянством. Заметим при этом, что подавляющее большинство этих « новых советских » было выходцами из разоренного крестьянства, чем гордиться было не принято, несмотря на славословия. Налицо грустный парадокс: уничтожив крестьянство как класс, советское государство сконструировало мифологию « счастливого селянина », псевдонародную масскультуру с кокошниками и сарафанами, дедами щукарями, с песнями а-ля « ой ты, рожь… ». У нас просто нет языка для серьезного разговора о крестьянском культурном наследии.

    — Корректно ли сегодня употреблять термин « крестьяне »? Их же нет почти. Может быть, сельские жители…

    — Ковбоев в том виде, в каком они были в XIX веке, тоже не существует, теперь они фермеры. Более того, в Америке рабов тоже больше нет. Но именно на символическом и эмоциональном единении со своими угнетенными предками чернокожие американские интеллектуалы выстроили свою новую идентичность. В 1970-е годы они стали обращаться к своим корням, к истории семьи, откуда кого привезли. Это дало мощнейший импульс для переосмысления роли афроамериканцев в истории и культуре США. Интересно, что 1970-е годы в советской России тоже возник запрос на поиск корней, но вектор интереса был направлен совсем в другую сторону. Разочарование в коммунистической идеологии повлекло за собой идеализацию Белого движения и императорской России и, как следствие этого, поиск дворянских предков. Каюсь, я тоже в молодые годы пыталась найти в своей родословной барскую кровь, но похвастаться было нечем — со всех сторон обнаружилась одна беднота.

    — Это говорит о том, что мы просто стесняемся наших крестьянских предков.

    Россиян просят сохранить свидетельства жертв сталинского режима

    — Совершенно верно. Крестьяне в общественном сознании по-прежнему поражены в правах, поэтому презрительное выражение « эх ты, деревня! » до сих пор в обиходе. Впрочем, в 1960-1980-е у нас была целая плеяда писателей-« деревенщиков », которые вынесли на публичное обсуждение тему трагической гибели русского крестьянства. Однако крайне консервативное мировоззрение этих литераторов оттолкнуло от них либеральную часть общества, и объединения интеллектуальных усилий не состоялось. В итоге мы по-прежнему смотрим на себя глазами бравых гусар и прелестных мамзелей. Значит, должна произойти революция в сознании — нужно перестать стесняться нашего происхождения…

    — Вашу формулу можно расширить до « рабочих и крестьян », условно говоря. Рабочего происхождения тоже стесняются.

    — Разумеется, поскольку камлания о пролетариате как « гегемоне революции » скрывали печальную реальность: непрестижность этого социального слоя в общественном сознании. Ведь в сталинское время положение рабочего мало отличалось от положения узника ГУЛАГа; он, подобно крепостному, фактически был приписан к предприятию и не мог уволиться без разрешения начальства. И условия жизни и труда были чудовищными. В каком-то смысле мы возвращаемся к истокам русской революции, ее нереализованным обещаниям, к фундаментальному пересмотру нашего интеллектуального наследия.

    KMO_085447_08818_1_t218_201940
    Ирина Прохорова, главный редактор издательства « НЛО »
    Фото: Виктор Васильев / Интерпресс / ТАСС

    — А что это дает?

    — Это дает нам демократизацию сознания и принципиально иной взгляд на историю. По сию пору мы остаемся заложниками государственной имперской истории, где любые действия власти объясняются и оправдываются государственной необходимостью и интересами страны. Пока нам предлагают эту ложную оптику, мы вынуждены вращаться по замкнутому порочному кругу, бесконечно споря о том, кто такой Иван Грозный или Сталин. Если мы посмотрим на исторические прецеденты глазами не правителей или палачей, а глазами частного человека, особенно жертв социальных экспериментов, то мы сумеем по-другому оценить многие события и сформулировать иные приоритеты. Для меня отрадно видеть, что в последнее время растет интерес к живой истории — к истории семьи, что продолжается работа по увековечиванию памяти жертв сталинского режима. Эта работа по сохранению и переосмыслению коллективной и личной памяти должна в перспективе принести свои плоды. Прежде всего это ведет к гуманизации общества, к пониманию ценности человеческой жизни. Можно сколько угодно рассуждать об абстрактных миллионах загубленных душ как о необходимой плате за прогресс, но если одной из жертв был ваш родственник, то вы начинаете смотреть на ситуацию иначе.

    — А нужно ли сейчас говорить о травматическом опыте? Или эти разговоры можно пока заморозить?

    — Непременно нужно, если мы хотим достичь гражданского примирения. Об этом много написано — высокий уровень агрессии, который присутствует в нашем обществе, во многом обусловлен непроработанностью травм. Потаенность индивидуальной памяти была основой существования человека в советском социуме. В СССР сформировалось собственное отношение к индивидуальной боли, травме и горю. Страх перед общественным позором и арестом принуждал человека скрывать свои чувства и мысли. Уход частной боли в подполье породил затяжной посттравматический стресс. Именно этим хроническим стрессом можно объяснить неизменный успех погромных кампаний как советского периода, так отчасти и сегодняшнего времени. Многие психологи и психиатры полагают, что « тюремная ментальность » в современной России — один из симптомов данного стресса.

    — Возможно ли снять этот стресс и примирить всех участников драмы? И на чем?

    — Был момент, когда казалось, что тема закрыта. Перестроечная гласность изобличила палачей, невинно убиенным возвратили доброе имя, вынесли приговор бесчеловечному режиму… Но нет, ржавую идеологическую машину опять завели в попытке обелить былые преступления, чем внесли дополнительный разлад в общество. Разом покончить с этой затянувшейся холодной гражданской войной, конечно, невозможно, но для начала важно понять, почему так много людей агрессивно воспринимают идею ответственности или хотя бы признания самих преступлений, которые их лично не касаются. Мы не можем игнорировать тот факт, что в истории многих семей причудливо переплелись судьбы и палачей, и жертв, и их потомкам приходится решать нелегкий вопрос, как с этим жить. Люди не хотят отрекаться от своих родных, и это в каком-то смысле положительное явление — преодоление самого страшного наследия сталинизма. Но тогда срабатывает защитный инстинкт не признавать случившейся катастрофы, постараться табуировать неприятную тему, любыми способами оправдать поступки предков.

    — Или — когда говорят о коллективной вине — отвечают примерно так: « Почему я должен испытывать вину за чужие преступления? »

    — Совершенно верно. Это сложная психологическая ситуация. Мне кажется, вопрос нужно ставить иначе: « Как общество могло это допустить? Где оно оступилось? ». Но не для того, чтобы конкретно тыкать: « Ты, ты и ты виноват ». Все главные преступники и их подручные известны, попытки обелить их в любом случае обречены на провал. Примириться мы сможем, только если сочтем признание вины за прошлое не национальным поражением, а моральной победой общества над преступлениями тоталитаризма. Наши предшественники совершили трагическую ошибку, поддавшись обаянию утопических идей, но мы усвоили тяжелый урок, мы нашли в себе силы одолеть зло, осудить злодеяния и принять все меры, чтобы страшное прошлое не повторилось. Я думаю, это могло бы быть на данном этапе достаточным условием консолидации.

    — Тут не обойтись без слова « покаяние », которое у многих, если не у большинства, вызывает панический ужас. Хотя, казалось бы, у нас вся литература, и Достоевский, и Толстой, об этом. Прекрасное чувство, вообще-то. Есть такой вариант, условно — всем у всех попросить прощения за прошлое. Нужно ли это, допустимо ли, в какой форме? По каким лекалам будут конструировать российскую нацию?

    — Заметим, покаяние есть главная составляющая христианского мировоззрения. Человек кается в собственных грехах, принимает на себя чужие грехи и грехи своих предков. Это — противоядие против цинизма. Никакие экономические реформы не работают в обществе циников. Не прагматиков, а именно циников. Одной из базовых составляющих европейской модернизации Нового времени было расшатывание сословных перегородок, повышение социальной мобильности, возможность талантливым и энергичным людям из социальных низов достичь успеха и благосостояния. Чем больше социальная мобильность, тем жизнеспособнее общество, потому что у людей есть мотивация к самосовершенствованию. Мы помним, какие социальные лифты открылись сразу после 1917-го, правда, на недолгий период. В 1990-е годы опять-таки открываются новые возможности — в политике, журналистике, бизнесе — для людей, которые раньше не имели шанса на повышение социального статуса. Сейчас мы вновь входим в период, когда жизненная энергия общества блокируется жесткими авторитарными законами.

    Все это говорит о том, что коллективное историческое воображение в нашей стране по-прежнему пребывает в стандартах XIX века: царь — элита — народ. В стремлении дать читателю углубленное представление о разнообразии исторического опыта, не сводимого к смене правителей и режимов, и возник наш новый проект — научно-популярная историческая серия « Что такое Россия ».

    — Что за серия, в чем ее идея?

    — В центре внимания проекта — драматический процесс модернизации страны. Наша задача понять, как многолетние усилия России догнать и перегнать Европу (а в ХХ веке и Америку) отразились на различных сферах жизни общества. Для меня было принципиально важным привлечь к сотрудничеству ведущих российских историков, вооруженных передовым профессиональным знанием, способных в увлекательной форме дать достоверную информацию о сложных и неоднозначных исторических явлениях. Эти тексты в корне отличаются от многочисленных идеологических поделок, коими завалены прилавки книжных магазинов. Хочу также отметить, что партнерами серии « Что такое Россия » стали Arzamas и Вольное историческое общество, что символизирует единение сил просвещения.

    — А сколько вышло книг?

    — Только что вышли три первые книги. Серию открывает книга известного историка XVIII века Евгения Анисимова « Петр Первый: благо или зло для России? ». Реформаторское наследие Петра, как и сама его личность, до сих пор порождает споры в российском обществе. Книга написана в форме диалога, вернее — ожесточенных дебатов двух оппонентов: сторонника общеевропейского развития и сторонника особого пути. По мнению автора, обе позиции имеют право на существование и отражают сложное, неоднозначное явление Петра в русской истории. Вторая книга — « Хозяин земли русской? Самодержавие и бюрократия в эпоху модерна », написанная Кириллом Соловьевым, специалистом по истории русского парламентаризма. Название воспроизводит знаменитую фразу Николая II, который в 1897 году, заполняя анкету в ходе первой всероссийской переписи населения, в графе « Род деятельности » написал: « Хозяин земли русской ». Но, как следует из книги, несмотря на формальное всевластие русского самодержца, он был весьма ограничен в свободе деятельности со стороны бюрократического аппарата. Соловьев дает убедительный коллективный портрет « министерской олигархии » конца XIX века. Слабость административной вертикали при внешне жесткой бюрократической системе, слабое знание реалий российской жизни, законодательная анархия — все это в итоге привело к падению монархии. Третья книга известного историка Веры Мильчиной « Французы полезные и вредные: надзор за иностранцами в России при Николае I ». Она построена на основе воспоминаний французских путешественников, частной корреспонденции, донесений дипломатов, архивов Третьего отделения, которые проливают свет на истоки современного отношения государства к « иностранному влиянию ». В общем, нам предстоит заново открывать для себя собственную страну…

    Беседовал Андрей Архангельский

  • Christine Angot, la nouvelle mégère non apprivoisée de la télé….

    De plus en plus, dans le show du Ravi Ruquier, l’écrivaine Christine Angot joue le rôle de la mégère de service, avec des indignations sélectives, et des yeux de haine. Une mégère donc à apprivoiser – tâche impossible, vu le dogmatisme sûr de soi qu’elle    exsude…

  • Le « New York Times » sur Emmanuel Macron

    President Emmanuel Macron of France speaking at the Élysée Palace in Paris this week. President Emmanuel Macron of France speaking at the Élysée Palace in Paris this week.

    President Emmanuel Macron of France is liberalism’s new poster boy. Hailed as the answer to Europe’s populist tide, he has brought a buzz back into French diplomacy by facing down President Trump and President Vladimir Putin of Russia. “The Macron method,” a leading European think tank gushed recently, is the new Third Way, threading the needle between technocracy and populism.

    At home in France, it’s a very different story. A recent poll found that Mr. Macron’s popularity fell by 14 points in August, after a fall of 10 points in July. Only 40 percent of respondents said they were satisfied with the president’s performance.

    To be fair, Mr. Macron never had much popular support to begin with. In the first round of the presidential election in April, when the vote was split among four main contenders, he won just under 24 percent. (By comparison, François Hollande received 28 percent of the vote in the first round in 2012. Nicolas Sarkozy won 31 percent in 2007.) Mr. Macron won the second round handily, but only because he was the lesser-evil candidate in the runoff — his competitor was Marine Le Pen, the leader of the far-right populist National Front party.

    Electoral arithmetic explains only so much. Mr. Macron’s popularity suffers from something more fundamental: Macronism. His entire political project has been far too focused on his personality. Much of his appeal has come from his youth, his dynamism, his good looks and his oratorical skills. This hyper-personalized approach always carried the risk that once his charm wore off, there would be nothing left for his supporters to like, which is exactly what is happening.

    Since taking office, Mr. Macron has put off many people by trying to recapture the grandeur of the presidency. In a phrase that may stick to him for the rest of his time in office, he said he wanted to make the presidency more “Jupiterian,” comparing himself with the powerful Roman god Jupiter, who ruled the skies. When he brought the Senate and Parliament together at the Versailles palace and spoke to them about his ambitions for the presidency, many in France bristled at the monarchical overtones.

    This arrogant attitude about power has destroyed the anti-establishment, upstart image that Mr. Macron cultivated during the campaign. The post-ideological platform on which he ran is starting to reveal itself for what it really is: an emptiness at the heart of his political project.

    President Emmanuel Macron of France is liberalism’s new poster boy. Hailed as the answer to Europe’s populist tide, he has brought a buzz back into French diplomacy by facing down President Trump and President Vladimir Putin of Russia. “The Macron method,” a leading European think tank gushed recently, is the new Third Way, threading the needle between technocracy and populism.

    At home in France, it’s a very different story. A recent poll found that Mr. Macron’s popularity fell by 14 points in August, after a fall of 10 points in July. Only 40 percent of respondents said they were satisfied with the president’s performance.

    To be fair, Mr. Macron never had much popular support to begin with. In the first round of the presidential election in April, when the vote was split among four main contenders, he won just under 24 percent. (By comparison, François Hollande received 28 percent of the vote in the first round in 2012. Nicolas Sarkozy won 31 percent in 2007.) Mr. Macron won the second round handily, but only because he was the lesser-evil candidate in the runoff — his competitor was Marine Le Pen, the leader of the far-right populist National Front party.

    Electoral arithmetic explains only so much. Mr. Macron’s popularity suffers from something more fundamental: Macronism. His entire political project has been far too focused on his personality. Much of his appeal has come from his youth, his dynamism, his good looks and his oratorical skills. This hyper-personalized approach always carried the risk that once his charm wore off, there would be nothing left for his supporters to like, which is exactly what is happening.

    Since taking office, Mr. Macron has put off many people by trying to recapture the grandeur of the presidency. In a phrase that may stick to him for the rest of his time in office, he said he wanted to make the presidency more “Jupiterian,” comparing himself with the powerful Roman god Jupiter, who ruled the skies. When he brought the Senate and Parliament together at the Versailles palace and spoke to them about his ambitions for the presidency, many in France bristled at the monarchical overtones.

    This arrogant attitude about power has destroyed the anti-establishment, upstart image that Mr. Macron cultivated during the campaign. The post-ideological platform on which he ran is starting to reveal itself for what it really is: an emptiness at the heart of his political project.
    Mr. Macron’s two big policy goals are fixing the economy and fixing Europe. He has gone so far as to describe his economic policies as a “Copernican revolution,” but he is merely pushing France a little farther down the road of labor market deregulation and fiscal austerity, a path well trodden by other countries.

    The new president says he is determined to make France a “start-up nation,” borrowing the vapid parlance of Silicon Valley. This has won him the support of venture capitalists and tech billionaires but has yet to convince the wider French public. Silicon Valley’s libertarian social contract, with its cavalier attitude toward inequality, sits uneasily with a population raised on France’s postwar social-democratic traditions.

    His main goal is to reduce France’s unemployment rate, which at around 10 percent remains stubbornly high. He hopes to do this by reforming the labor code. One of the new measures is a cap on the damages that courts can award workers claiming wrongful dismissal, a move intended to give employers more confidence in hiring. Another would allow companies with fewer than 50 employees to negotiate contracts without having to go through trade unions. The French far left has called this a “social coup d’état,” but the president has been careful not to give in entirely to the business lobby.

    What really matters is the endpoint. Any sustained fall in unemployment in France would be welcome, but the experiences of other countries suggest it comes at the cost of new kinds of inequality. In Germany, labor market reforms have led to a proliferation of “mini-jobs,” part-time work that is lightly regulated and has taken the place of full-time jobs in some sectors. In Britain’s highly deregulated labor market, record employment levels exist alongside low productivity, stagnating wages and a proliferation of short-term contracts. Is this the future France wants?

    Not since the economic boom of the 1950s and ’60s has capitalism in Europe been dynamic enough to combine high levels of employment with long-term material gains for the masses. Today, choices involve painful trade-offs. Mr. Macron’s economic policies favor employers over workers and chip away at what remains of the French welfare state.

    But fearful of giving his program any actual political content, the president wraps up his reforms in the European flag. He tells French voters that only if they make these sacrifices at home, the rest of the European Union — especially Germany — will take them seriously and give France a better deal.

    Mr. Macron’s European plans include a common budget and finance minister for the eurozone. His ideas have received warm words from Berlin, and there are signs that such a deal could be possible after Germany has its federal elections on Sept. 24. But if Chancellor Angela Merkel wins, her mandate will not be for a European fiscal union where German tax revenues are placed in a common European pot. She has given her support to only a very modest version of what Mr. Macron is proposing. The payoff for all of France’s sacrifice at home will be small — and the president will surely be no more popular than he is now.

    Mr. Macron’s success in June’s presidential election has shaken up the moribund political landscape in a deep and lasting way. For that, he deserves thanks. But as a political project, Macronism is little more than rhetoric and hubris, backed up with conventional neoliberal policies. For now, Mr. Macron is still the darling of the global liberal elite, but his growing unpopularity gives us a better picture of what he has to offer.
    Mr. Macron’s two big policy goals are fixing the economy and fixing Europe. He has gone so far as to describe his economic policies as a “Copernican revolution,” but he is merely pushing France a little farther down the road of labor market deregulation and fiscal austerity, a path well trodden by other countries.

    The new president says he is determined to make France a “start-up nation,” borrowing the vapid parlance of Silicon Valley. This has won him the support of venture capitalists and tech billionaires but has yet to convince the wider French public. Silicon Valley’s libertarian social contract, with its cavalier attitude toward inequality, sits uneasily with a population raised on France’s postwar social-democratic traditions.

    His main goal is to reduce France’s unemployment rate, which at around 10 percent remains stubbornly high. He hopes to do this by reforming the labor code. One of the new measures is a cap on the damages that courts can award workers claiming wrongful dismissal, a move intended to give employers more confidence in hiring. Another would allow companies with fewer than 50 employees to negotiate contracts without having to go through trade unions. The French far left has called this a “social coup d’état,” but the president has been careful not to give in entirely to the business lobby.

    What really matters is the endpoint. Any sustained fall in unemployment in France would be welcome, but the experiences of other countries suggest it comes at the cost of new kinds of inequality. In Germany, labor market reforms have led to a proliferation of “mini-jobs,” part-time work that is lightly regulated and has taken the place of full-time jobs in some sectors. In Britain’s highly deregulated labor market, record employment levels exist alongside low productivity, stagnating wages and a proliferation of short-term contracts. Is this the future France wants?

    Not since the economic boom of the 1950s and ’60s has capitalism in Europe been dynamic enough to combine high levels of employment with long-term material gains for the masses. Today, choices involve painful trade-offs. Mr. Macron’s economic policies favor employers over workers and chip away at what remains of the French welfare state.

    But fearful of giving his program any actual political content, the president wraps up his reforms in the European flag. He tells French voters that only if they make these sacrifices at home, the rest of the European Union — especially Germany — will take them seriously and give France a better deal.

    Mr. Macron’s European plans include a common budget and finance minister for the eurozone. His ideas have received warm words from Berlin, and there are signs that such a deal could be possible after Germany has its federal elections on Sept. 24. But if Chancellor Angela Merkel wins, her mandate will not be for a European fiscal union where German tax revenues are placed in a common European pot. She has given her support to only a very modest version of what Mr. Macron is proposing. The payoff for all of France’s sacrifice at home will be small — and the president will surely be no more popular than he is now.

    Mr. Macron’s success in June’s presidential election has shaken up the moribund political landscape in a deep and lasting way. For that, he deserves thanks. But as a political project, Macronism is little more than rhetoric and hubris, backed up with conventional neoliberal policies. For now, Mr. Macron is still the darling of the global liberal elite, but his growing unpopularity gives us a better picture of what he has to offer.

    Correction: September 7, 2017
    A previous version of this article misstated the date for Germany’s federal elections. They will be held on Sept. 24, not Sept. 25.

    Chris Bickerton (@cjbickerton) is a lecturer in politics at Cambridge University and the author of “The European Union: A Citizen’s Guide.”

     

  • La « Frankfurter Allgemeine Zeitung » sur la croissance de l’économie russe

    Gute Quartalszahlen
    Russlands Wirtschaft wächst und wächst
    Trotz Sanktionen und des Einbruchs des Ölpreises wächst die russische Wirtschaft so stark wie seit Jahren nicht. Nur ein Sektor schwächelt.

    Die russische Wirtschaft ist nach Angaben des Nationalen Statistikamtes im zweiten Quartal um 2,5 Prozent gegenüber dem Vorjahreszeitraum gewachsen. Das wäre auf das Jahr gerechnet der größte Anstieg der Wirtschaftsleistung seit dem dritten Quartal 2012. Das Amt veröffentlichte die vorläufigen Konjunkturzahlen am Freitag.

    Nach Einschätzung von Analysten lassen die Monatszahlen der Wirtschaftsaktivität auf eine breite Erholung schließen. „Sowohl im Bau als auch in der Industrie hat das Wachstum stark zugelegt“, stellte das Analysehaus Capital Economics fest. Auch der Handel habe positive Zahlen verzeichnet. Die Landwirtschaft sei der einzige volkswirtschaftliche Bereich mit einem Rückgang der Wirtschaftsleistung im zweiten Quartal. Insgesamt liegt das Wachstum in den drei Monaten allerdings unter den von der Regierung vorhergesagten 2,7 Prozent.

    Die russische Wirtschaft hat den Einbruch beim Ölpreis und die Sanktionen des Westens offenbar gut verkraftet. Das Bruttoinlandsprodukt ist seit Ende 2016 wieder im Aufwärtstrend, nachdem es sieben Quartale lang geschrumpft war. Die Vereinigten Staaten hatte vor über einer Woche neue Strafmaßnahmen gegen Russland angekündigt. Diese würden auch deutsche Unternehmen treffen.

    Zur Homepage

  • Macron-Trump : le coucou et le coq…, fable d’Ivan Krylov

    L’assaut de louanges macroniens-troumpiens ressemble fort à la fable de Krylov Le coucou et le coq qui se termine par cette morale:

    Sans honte et sans pudeur quand un flatteur vous loue,
    D’éloges mutuels il sait qu’il fait un troc:
    À vanter le coucou lorsque le coq s’enroue,
    C’est pour que le coucou vante à son tour le coq.

    (traduction de  Noël Parfait en 1867)

    ou bien :

    Mais pourquoi la coucou loue le coq?
    Parce que le coq loue la coucou.

    ou bien (plus près de l’original) :

    Bien que vous fassiez l’éloge l’un de l’autre à vous enrouer,

    Votre musique reste exécrable!…

    Pourquoi donc, sans crainte de fauter,

    Le Coucou loue le Coq? 

    Mais parce que le Coq loue le Coucou.

    (traduction Jean-Claude Marcadé)

    КУКУШКА И ПЕТУХ

    «Как, милый Петушок, поешь ты громко, важно!» —
    «А ты, Кукушечка, мой свет,
    Как тянешь плавно и протяжно:
    Во всем лесу у нас такой певицы нет!» —
    «Тебя, мой куманёк, век слушать я готова».—
    «А ты, красавица, божусь,
    Лишь только замолчишь, то жду я, не дождусь,
    Чтоб начала ты снова…
    Отколь такой берется голосок?
     И чист, и нежен, и высок!..
    Да вы уж родом так: собою не велички,
    А песни, что́ твой соловей!» —
    «Спасибо, кум; зато, по совести моей,
    Поешь ты лучше райской птички.
    На всех ссылаюсь в этом я».
    Тут Воробей, случась, примолвил им: «Друзья!
    Хоть вы охрипните, хваля друг дружку,—
    Всё ваша музыка плоха!..»

    За что́ же, не боясь греха,
     Кукушка хвалит Петуха?
    За то, что хвалит он Кукушку.


    KMO_088197_224813_1_t218_224252

  • Emmanuel Macron sur le journalisme

    Même si cela a été dit pour une cause douteuse, la phrase d’Emmanuel Macron devrait être une maxime pour tous, car on voit des journaux « de référence », bobo-gauche caviar genre Le Monde de Lévy et Bergé (entre autres!), devenir des tribunaux, en particulier dans le domaine international, en mêlant sans scrupule faits avérés et faits répandus par des rumeurs et non vérifiés, pour se faire, autant juges, que procureurs et donner des leçons…:

    « Les choses ne vont pas forcément bien quand la presse devient juge »; […] « dans une société démocratique chacun doit être à sa place » [Emmanuel Macron]

     

     

  • Encore les méfaits de « on se couche »

    À propos de « on se couche » d’hier :

    Lamentable « prestation » de la chroniqueuse Poupée Barbie du Ravi hystérique en mal d’humour  pitoyable, 

    face à la brillantissime NAJAT VALLAUD-BELKACEM

    Triste image du débat à la française (qui n’est pas mieux que le russe, journalier)

  • Jacques Sapir sur la situation politique française avant les législatives

    Jacques Sapir

    C’est peu dire que d’affirmer que l’élection présidentielle qui vient de se dérouler a engendrée une recomposition profonde du spectre politique.

    Les résultats du 1er tour de cette élection en témoignent: nous serions ainsi, selon certains, entrés dans une période de quadripartisme. Mais, les règles du système électoral français risquent de mettre un terme rapide aux ambitions des uns ou au contraire de conforter les espoirs des autres. De fait, cette recomposition a aussi pour parallèle le processus de décomposition que connaissent de nombreuses formations politiques. Nul ne peut contester ce double mouvement de décomposition et de recomposition qui frappe diverses formations politiques. Ce double mouvement affecte tous les partis. C’est l’une des caractéristiques les plus importantes de la situation actuelle.
    Recompositions à gauche
    L’un des aspects les plus frappants et les plus spectaculaires de ce processus de décomposition et de recomposition en est l’acte de décès du Parti Socialiste tel qu’il était né à Epinay, en 1971. Ce parti a connu le même sort que la défunte SFIO. Il ne survivra probablement pas à cette catastrophe industrielle que fut la candidature de Benoît Hamon. On voit d’ailleurs que certains de ses membres éminents, ceux que l’on qualifiait de « caciques » ou « d’éléphants » ont rejoint le parti créé par Emmanuel Macron. C’est le cas avec Le Driant, sans doute avec Le Foll, Marisol Touraine et Myriam El Khomri. De fait, c’est aussi le cas avec Valls, qui, tout en n’ayant pas l’investiture explicite de La République En Marche, car tel est le nom du parti du président, n’aura pas d’adversaire issu de cette formation face à lui dans sa circonscription. Certes, d’autres caciques vont tenter de faire perdurer l’organisation, quitte à la faire évoluer. C‘est l‘ambition de deux projets concurrents, celui de Martine Aubry et celui de Benoît Hamon qui, l’un et l’autre, ont annoncé la création d’organisations parallèles au P « S », organisation dont on comprend bien qu’elles ont pour objectif de leur permettre de récupérer ce qui subsiste de l’appareil « socialiste ». Réussiront-ils dans leurs entreprises de captation d’héritage, cela reste à vérifier…
    Cela fait l’affaire de la « France Insoumise » de Jean-Luc Mélenchon, qui peut espérer récupérer des morceaux importants de l’ancien Parti Socialiste. La transformation de la « France Insoumise » d’un mouvement en un véritable parti est l’un des enjeux importants de la campagne des législatives qui va s’ouvrir dès le 19 mai. Mais il se heurte à la volonté frénétique des dirigeants du PCF de faire survivre un appareil en état de mort clinique. Ces dirigeants vont chercher à masquer la défense de l’appareil derrière des arguments de positionnement politique. Déjà, ils instruisent un procès en populisme à Jean-Luc Mélenchon. Mais, gageons que s’ils y retrouvaient leurs intérêts d’appareil, ces critiques seraient rapidement mises sous le boisseau. On l’a déjà dit, le PCF est un « parti Zombi », un astre mort. Mais, il conserve une capacité de nuisance certaine.

    Recompositions à droite

    Les « Républicains », quant à eux, ne sont pas loin de connaître le même sort. De fait, on constate aujourd’hui que la seule chose qui permettait à ce cartel électoral pompeusement appelé « parti » de survivre était sa proximité au pouvoir, ou l’espérance d’y accéder de manière rapide. Après la défaite de François Fillon, les différentes familles de l’ex-UMP sont en train de retrouver progressivement leur indépendance. Cela se traduit par l’affrontement feutré entre les proches d’Alain Juppé et les tenants d’une ligne plus conforme à la tradition de l’UNR-UDR des années 1960 à 1980, rassemblés autour de Laurent Wauqier. Les partisans d’Alain Juppé sont des cibles de choix pour Emmanuel Macron, qui cherche et vraisemblablement obtiendra, des ralliements de choix.

    On voit que le courant des « centristes » de l’ex-UMP se reconstitue aussi. Ce courant est l’une des cibles d’Emmanuel Macron, qui fera certainement des concessions pour tenter d’attirer à lui des proches d’Alain Juppé. On retrouve ici la vieille opposition entre la « droite orléaniste » et la « droite bonapartiste ». La tentative d’union de ces deux courants de la droite française ne résistera manifestement pas au processus actuel.

    Car, la recomposition, elle est à l’œuvre dans la tentative par Emmanuel Macron, le nouveau Président de constituer l’équivalent d’un « parti démocrate » à la française. Seul le temps pourra nous dire si l’implantation de cette structure politique importée des Etats-Unis a la moindre chance de survivre dans la culture politique française. Car, même s’il obtient la majorité absolue des députés à l’issu du second tour des élections législatives, il lui faudra souder l’assemblage hétéroclite qu’il aura constitué.

    Le Front National dans la tempête

    Enfin, il y a le cas du Front National. La défaite subie lors du 2ème tour de l’élection présidentielle, mais surtout ce que la dernière semaine de campagne a révélé, impose le changement. Ce dernier sera-t-il de façade, se contentera-t-on de changer de nom sans changer les habitudes et les pratiques, ou bien s’engagera-t-on vers une mutation plus profonde, qui ferait évoluer ce parti vers un parti populiste, rompant les dernières amarres avec l’extrême-droite traditionnelle?
    On voit bien que les manœuvres ont commencé. Marion Marechal le Pen s’est retirée, provisoirement on peut le penser, de la vie politique; Gilbert Collard ne veut plus entendre parler de la question de l’Euro (1), alors que Florian Philippot a dit qu’il était prêt à quitter le Front National si ce dernier abandonnait la question de la souveraineté monétaire. De fait, la rupture de la dynamique qui portait la candidature de Marine le Pen, créditée de 38% au soir du 1er tour, puis donné entre 40% et 42% quelques jours après, semble bien liée aux tergiversations et aux retournements qu’elle s’est crue obligée de faire et sur la question de la retraite et sur la question de l’Euro. Ces questions n’avaient nullement empêché la dynamique qui s’était initialement manifestée. Elle a, de ce fait, brouillé le message que sa candidature envoyait jusqu’alors. Elle a de plus détruit son image par sa prestation au débat du 3 mai.

    Très clairement, Marine le Pen n’évitera pas une analyse sans complaisance, tant sur ses prises de positions que sur le mode de fonctionnement de son mouvement qui a fait preuve d’un très grand amateurisme dans la gestion de la campagne présidentielle. Si cette analyse n’est pas de pure forme, si elle apporte des réponses aux questions que se posent une grande partie des personnes qui pouvaient se retrouver dans les thèmes de sa campagne, elle peut espérer rebondir. Mais elle devra le faire vite, ou le FN s’étiolera et subira un nouvel échec aux élections législatives.